Надо отметить, что Сергей Владимирович Зимин, хоть и был хорошим, даже очень хорошим скрипачом, в такой образ отнюдь не вписывался. С его внешностью ему бы скорее пристало быть этаким тенором-душкой из русского хора, с голосом лирическим, нежным, за версту отдающим ароматами кондитерской. Сергей, которому недавно исполнилось тридцать девять, был невысок ростом, лицом и телом довольно округл, волосы имел мягкие, светлые, и они с каждым годом редели. Глаза у Зимина были ясные, серо-голубые, а физиономия вообще — незамысловатая и часто улыбчивая. Улыбка у Сергея подкупала своей беззащитностью и детскостью; когда от его ласковых глазок по сторонам разбегались лучики-морщинки, а рот разъезжался по сторонам — как-то смущенно и совсем не демонстративно, людям становилось ясно: на злое дело такой человек не способен.
Сергей был одинок. Родители умерли, а с женой, эффектной брюнеткой Анной, он развелся еще пять лет назад. При советской власти в семье был достаток: Сергей, работавший в известном симфоническом оркестре, несколько раз в год выезжал на гастроли за границу. Поскольку к своей внешности Зимин относился безразлично (джинсы да пуловер, летом — майки), то за рубежом он делал покупки исключительно для Анны, а потом еще и для дочки Юлечки. Анна шиковала дорогими шубами, европейским золотом — не красноватым, как у нас, а желтым, изысканным… А потом, после известных событий в начале девяностых, оркестр развалился и оказалось, что в новой, «демократической» России хорошие скрипачи никому и на фиг не нужны, как, впрочем, и представители многих других прежде уважаемых профессий. Сергей «бомбил» на своей «девятке», которая, как назло, начала ломаться минимум раз в неделю, а на вырученные деньги кормил и одевал жену, дочку, огромного мастифа, приобретенного еще в лучшие времена, и — в последнюю очередь — себя. Кого только возить не приходилось — и пьяных, и обкуренных, и проституток… Один раз два пацана, севших сзади, видно, решили завладеть «девяткой»: внезапно тот, кто сидел за спиной Сергея, накинул ему на шею удавку. В ту минуту Зимин повел себя чисто по-мужски, круто, чего парни никак не могли ожидать от добродушного толстячка: он бросил «девятку» на встречную полосу и полетел вперед между разлетавшимися в разные стороны автомобилями. Пацаны, до смерти напуганные этими действиями русского камикадзе, удавку убрали, взмолились о пощаде — и, когда Зимин остановил машину, выскочили из нее как ошпаренные и понеслись по улице. Догонять Зимин не стал — ни к чему было, — да в общем-то вряд ли и догнал бы.
Испытания бедностью Анна не выдерживала: все чаще нервничала, становилась желчной, язвительной. Теперь ее шубы были уже не модными, а приходилось ходить в них: других не предвиделось. Она не могла позволить себе отдохнуть даже в Анталии, не говоря уже об Испании или тем более Мальдивах или Сейшелах. А тут еще, как назло, ее лучшая подруга Катя вышла замуж за нового русского и получила в качестве свадебного подарка новенькую «хонду». Этого Анна не перенесла… Диалог у них с Сергеем состоялся следующий.
— Вот что, муженек, — по совково-коммунальному уперевши руки в бока, заявила Анна, — бабок ты не зарабатываешь, семью содержать не можешь… Отваливай-ка ты на свою квартиру, да побыстрее… Не фига тебе в моей делать.
— Катины лавры покоя не дают? — не сдержался Сергей. — Ты думаешь, если меня выгонишь, сразу разбогатеешь, что ли? К тебе сразу десять новых русских посватаются? Или американский миллиардер?
— Собирай вещи, — ледяным тоном ответила Анна, — вот если устроишься на нормальную работу, станешь зарабатывать, короче, поднимешься, тогда я тебя, может быть, и приму назад. Может быть… А пока что ты для меня (эту фразу Сергей потом даже занес в записную книжку, так она была сильна) — просто толстое лысое НИЧТО!
— Этому не бывать! — У Сергея от злой обиды даже в глазах потемнело. — После того, что ты сейчас сделала, — если я и «поднимусь», то назад не вернусь уже никогда. Никогда, слышишь!?
— Ой-ой-ой… Какая сцена! Какой надрыв! — с ехидной улыбкой запела Анна. — Только не надо, не надо этого театра… Тоже мне, Паганини.
Сложная штука — человеческое восприятие. Если бы Сергея сравнил с великим Паганини, скажем, дирижер, то скрипач был бы на седьмом небе от счастья, а в данном случае… Сергей сделал то, о чем не раз вспоминал, морщась при этом: он банально схватил хрустальную вазу и хрестоматийно грохнул ее об пол. Эффект вышел любопытный, совсем не драматичный: ваза не разбилась, а, отскочив от толстого паласа, запрыгала по комнате, как жаба, под жуткий аккомпанемент, состоявший из безумного хохота Анны и лая мастифа.
