Скромный гений полностью

В повестях Вадима Шефнера, собранных в этой книге, есть и представители внеземных цивилизаций, обладающие, как им и положено, невероятными техническими возможностями, есть и земные изобретатели, иные из которых не прочь посредством чудодейственных приборов и микстур осчастливить человечество, но сам писатель не склонен слишком уж серьезно относиться к «научно-фантастической» стороне своих произведений. Наверно, поэтому он и называет их то «полувероятной историей», а то и просто «повестью-сказкой».

Некоторые ситуации в повестях Вадима Шефнера таковы, что могут даже навести на подозрение: уж не вышучивает ли автор саму фантастику, не пародирует ли кое-какие ее мотивы и атрибуты?

Действительно, он не отказывает себе в удовольствии слегка подтрунить над «пришельцами», тайно проживающими на нашей Земле, или над изучающими нас загадочными аппаратами.

Было бы, однако, неверно полагать, будто Вадим Шефнер тем только и занят, что пародирует плохую, шаблонную фантастику, навязчивость ее типовых приемов. Но писателя и в самом деле не очень волнует «вероятность» его собственной фантастики — она в этом смысле совсем не научна. Здесь это скорее одно из средств гротескно-лирического «смещения» действительности — ради разговора о людях, их характерах и нравственных ценностях.

Внеземной черный шар, неотступно следующий за Ю. Лесоваловым («Круглая тайна»), сам по себе мало интересует автора — откуда он прибыл, каковы принципы и цели его действия. Не очень удивляет шар и главного героя повести — он воспринимается им как необычное, но все-таки чисто житейское неудобство. Погружением в быт и бытовое мировосприятие поразительность фантастического факта подчеркнута, но во многом и комически преображена. Содержателен фантастический факт в своем отношении к сущности и судьбе героя: шар создает обстоятельства, провоцирующие его духовно-нравственные возможности.

Точно так же невероятные изобретения Сергея Кладезева («Скромный гений») или Алексея Возможного («Запоздалый стрелок») важны не сами по себе, не теми горизонтами, которые они открывают перед человечеством — в этом смысле они совершенно сказочны, — а воплощенной в них «душевной реальностью». И так, или почти так, везде.

Свойства художественного мира в «полувероятных историях» и «повестях-сказках» Вадима Шефнера, конечно, не вполне обычны, но не так уж и исключительны: они имеют какие-то соответствия и в литературе XVIII века, и в нашей прозе 20-х годов, а отчасти и в современной фантастике.

Но что действительно неожиданно в повестях Вадима Шефнера, так это их герой. Ибо в отличие от традиционного героя научно-фантастической литературы, неизменно остающегося на высоте положения и с гордо поднятой головой выходящего из любых испытаний, он отнюдь не может быть назван покорителем обстоятельств. Больше того, Вадим Шефнер словно бы нарочно упускает для своего героя все благоприятные возможности, явно стремясь закрепить его в амплуа неудачника.

Зачем это делает писатель? Не для того ли, чтобы заставить нас бесконечно сострадать его героям и тем самым побудить более чутко и гуманно относиться к людям? Тут все дело в том, как писателем понимается неудача. Не только отрицательный смысл этого слова, но нередко и драматический оттенок в его значении в повестях Вадима Шефнера сняты. Отсюда и столь парадоксальное название одной из них — «Счастливый неудачник».

Оказывается, неудачи — это не так уж и плохо: они или приводят героя к счастью, или, во всяком случае, помогают избежать большей беды. В авторском предуведомлении к повести так прямо и сказано: есть люди, которые каждую мелкую неудачу «воспринимают как жестокий приговор судьбы… Вот я и хочу придать им бодрости и по мере сил доказать, что неудачи часто ведут к удачам».

Впрочем, дело, конечно, не в этой «полусерьезной» философии, потому что главная удача героя повести — его характер, его молодая открытость миру, какая-то внутренняя неуязвимость. Поэтому-то рассказ о больших и малых его неприятностях ведется весело.

Вадиму Шефнеру не чуждо стремление в самом «душевном составе» человека искать и находить свойства, которые делали бы его нечувствительным к ударам судьбы, к тем или иным неблагоприятным жизненным обстоятельствам. Отсюда-то, надо думать, и мотив «счастливого неудачника». Но не в меньшей мере интересует писателя другое — зависимость «удач» и «неудач» героя от самой его личности. Когда на первый план выходит эта тема — а так обыкновенно и бывает в повестях Вадима Шефнера, — разговор о «неудачах» и «неудачниках» нередко приобретает отчетливый нравственно-гуманистический смысл и становится по-настоящему общезначимым.