— Ты будешь смеяться, вы оба будете смеяться. — Падре О’Донован крутил вилку, не атакуя своего горбыля на тарелке. — Но все это время я думал о вашем сыне. Среди всех людей, которых я повидал на своем веку (а повидал я немало), Фончито, по-моему, стоит ближе всего к тому, что мы, верующие, называем «чистое создание». И не только из-за того, как он выглядит.
— Теперь в тебе заговорил священник, Пепин, — негодовал Ригоберто. — Ты намекаешь, что мой сын оказался ангелом?
— Ангелом, только без крылышек, — громко и весело рассмеялась Лукреция; в глазах ее мерцал лукавый огонек.
— Говорю вам и повторяю еще один раз, пусть вам и смешно меня слушать. — Падре О’Донован тоже рассмеялся. — Да, Ушастик, да, Лукреция, именно так. И можете смеяться сколько угодно. Ангелочек — почему бы и нет?
Когда сержант Литума и капитан Сильва перешли на тот берег, в Кастилью, и добрались до домика Мабель, пот лил с обоих в три ручья. Солнце долбило немилосердно, не было ни облачка, ни ветерка, а по небу кружились стервятники. Всю дорогу от комиссариата Литума изводил себя вопросами. В каком состоянии обнаружат они смуглую красотку? Неужели эти пакостники плохо обращались с возлюбленной Фелисито Янаке? Ее избивали? Насиловали? Вполне возможно, учитывая ее упругие стати, — почему не воспользоваться, если они днем и ночью могли располагать девушкой по своему усмотрению?
Дверь им открыл сам Фелисито. Он был возбужден, сиял, не помнил себя от радости. С лица его сошла всегдашняя суровость, исчезла и трагикомическая маска последних дней.
Коммерсант широко улыбался, маленькие глазки довольно блестели. Казалось, он помолодел. Фелисито был без пиджака, в расстегнутой жилетке. Какой же он щупленький — грудь чуть ли не касается спины, да какой плюгавый — на взгляд Литумы, почти что карлик. Как только этот человечек, не склонный к бурному проявлению эмоций, увидел полицейских, он поступил совершенно неожиданным образом: раскинул руки и бросился обнимать капитана Сильву.
— Все случилось, как вы и говорили, капитан! — Фелисито восторженно лупил офицера по спине. — Ее отпустили, отпустили! Вы были правы, сеньор комиссар. Мне не хватает слов, чтобы выразить свою признательность. Я вернулся к жизни, и все благодаря вам. И вам тоже, сержант. Спасибо, огромное спасибо вам обоим!
Глаза его повлажнели от избытка чувств. Мабель принимает душ, она выйдет через секундочку. Фелисито усадил их в маленькой гостиной, под изображением Сердца Христова, перед столиком, на котором стоял вымпел с перуанским флагом и картонный язычок пламени. Вентилятор работал на полную мощность, пластмассовые цветочки колыхались от ветра. На все вопросы офицера коммерсант отвечал весело, размашисто кивая: да-да, с ней все в порядке, страху, конечно, натерпелась, но, по счастью, ее не били и, хвала Господу, не насиловали. Ее все время держали с повязкой на глазах, со связанными руками — что за бессердечные изуверы! Да Мабель им все сама обскажет, через секундочку она будет здесь. Фелисито поминутно вскидывал руки к потолку: «Если бы с ней что-то случилось, я никогда бы себе не простил. Бедняжечка! Весь этот крестный путь — и по моей вине. Я никогда не отличался религиозным пылом, однако теперь я пообещал Господу, что с этого дня буду ходить к мессе каждое воскресенье». «Да он от нее совсем без ума, втюрился окончательно», — подумал Литума. Определенно, он ее оттарабанит по первому разряду. Эта мысль напомнила сержанту, что сам он одинок и с женщиной не был уже бог весть сколько времени. Полицейский позавидовал дону Фелисито и сам на себя разозлился.
Мабель вышла к ним в халате с цветочками, в шлепанцах и в полотенце, обмотанном вокруг головы наподобие тюрбана. Такая Мабель — бледная, ненакрашенная, все еще с перепуганными глазами — показалась Литуме менее привлекательной, чем в тот день, когда она приходила в комиссариат для дачи показаний. Но сержанту все равно нравился ее вздернутый носик, ее тонкие лодыжки и изгиб стопы. Кожа на ногах у девушки была светлее, чем на руках и на плечах.
— Простите, что не могу вас ничем угостить. — Мабель жестом предложила гостям садиться. И даже попыталась пошутить: — Как вы понимаете, в последние дни мне было не до покупок, а в холодильнике не осталось даже кока-колы.
— Мы очень сожалеем о том, что с вами произошло. — Капитан Сильва отвесил церемонный поклон. — Господин Янаке сказал, что вам не причинили вреда. Это правда?
Лицо Мабель как-то странно исказилось: полуулыбка-полугримаса.
— Ну, после того как меня увезли, ничего такого не было. Меня, к счастью, не били и не насиловали. Но не могу сказать, что мне не причинили вреда. Мне никогда в жизни не было так страшно, господин полицейский. Я никогда не проводила столько ночей на полу, без матраса и подушки. К тому же — с повязкой на глазах и со связанными руками. Боюсь, мои кости будут болеть всю оставшуюся жизнь. Так разве это не вред? Но я, по крайней мере, жива, и это главное.
