Семья «мамуси», по фамилии Станчик, жила на краю села в старом доме, состоявшем из одной большой комнаты, кухни и пристроенного хлева. В семье – пятеро детей. «Мамуся» – старшая дочь, у нее две сестры – Станислава и Хелена, два брата – Тадек и Юрек. Тадек работал на мельнице, а самый младший, Юрек, был чуть старше меня. Семья жила бедно, недавно глава семьи потерял место лесника. Корова пала, остались куры и гуси. Был небольшой огород, клумба и вдоль забора много разных красивых цветов. Я сразу подружился с Юреком. Мы вместе выполняли разные порученные ему дела. Но вместе мы жили недолго.
Отец снял комнату в селе за рекой – она была рядом, быстрая и глубокая. Купаться «мамуся» не любила, и на реку мы ходили с отцом. До этого времени я ни разу не видел отца, раздетого до трусов. Теперь увидел у него на правом плече углубление. В него влезал почти весь мой указательный палец, а рука была заметно тоньше левой. Отец пояснил, что это ранение от немецкой пули (позже я узнал, что у мамы пропало молоко, когда она получила извещение о ранении отца). Плавал отец хорошо. Брал меня на середину реки, и я уверенно держался за его шею.
К концу лета отец с «мамусей» уехали в Варшаву, а я остался в Ерусалимовке. Нам с Юреком поручили заготовку сосновых шишек и хвороста – основного печного топлива. Ежедневно из соснового бора мы приносили по большой корзине шишек.
Питались скудно. В основном пища состояла из мятой картошки и свекольного борща, черного хлеба, соленых огурцов и лука. Отношения между всеми были натянутые. Юреку часто попадало ни за что ни про что. В этой семье я чувствовал себя чужим. Выполнял всякую работу, за что меня и кормили.
Уже лежал снег, когда приехал отец. Я расплакался и умолял забрать меня отсюда. Мы приехали в Варшаву, в ту же комнату. «Мамуся» встретила меня как чужого. Я страшно скучал по маме, по дорогим мне мальчишеским забавам.
Прошла и эта зима. Опять потеплело. Душу радовало весеннее солнце. В один прекрасный день отец приехал с извозчиком, быстро собрали негромоздкий скарб и прикатили на вокзал.
На другой день поезд прибыл в город Острог. Это на юге Польши, на Волыни. Здесь было совсем тепло. Распустилась зелень. Дом, куда приехали, находился почти за городом. Дома полудеревенского типа стояли редко среди высоких фруктовых деревьев.
В нашей половине дома находилась кухня, столовая и спальня. За стеной – хозяева дома, семья из шести человек. Детей четверо: старший сын Николай, моего возраста – Евгений, дочь – гимназистка (имени не помню), самая младшая, меньше меня, – Галина. Вокруг дома – большой фруктовый сад. Среди слив, вишен к яблонь стояло несколько высоченных груш и шелковиц.
По краям ухоженных дорожек и у забора разрослись кусты жасмина, роз и других разных цветов. Перед домом – большой двор, поросший густой, короткой травой. В конце двора – сарай. За ним – огород, где постоянно трудился глава семьи. Его жена хлопотала по дому.
Все дети, кроме Галины, учились. Дружба наладилась быстро. Много ребят приходило к нам из соседних дворов, большинство – русские и украинцы, были и поляки, и евреи. Мы объяснялись на смеси русского, украинского и польского языков. Наедине с отцом я говорил по-русски, с «мамусей» – по-польски. Моя кровать стояла на кухне у окна в сад. В остальные комнаты я никогда не ходил. В столовую кушать меня не приглашали, ел на кухне.
Отец с утра уходил в город по делам, связанным, как я догадывался, с какой-то торговлей. Ранним утром я просыпался, открывал окно, взбирался на сливу и долго лакомился хрустящими «венгерками».
Вскоре в сад приходили соседские ребята, собиралась компания человек в пятнадцать. Начинались наши забавы. Предводителем был Женя, его изобретательность в играх была неисчерпаемой. Играли в индейцев, рыцарей, казаков-разбойников, футбол, часто боролись, лазали по деревьям, «охотились» на свиней, придумывали другие забавы. У каждого имелись самодельные мечи, копья, щиты, луки и стрелы. Луки были из ореховых или вишневых палок.
Женя водил нас в дальний овраг – на полигон, где солдаты проводили учебные стрельбы. Там мы выискивали в глине пули из них на костре выплавляли свинец, оставшуюся оболочку насаживали на конец стрелы. Такая стрела летела очень далеко, точно поражала цель и пробивала жесть консервных банок.
Шел 1923 год. Мне исполнилось семь лет. Дома мной никто не интересовался. Видимо, никому я был не нужен. Там кипела своя бурная жизнь. Готовить приходила какая-то женщина-кухарка. Почти каждый вечер собиралась шумная компания, по воскресеньям она уходила то ли на реку Горынь, то ли в лес. Иногда возвращались на другой день.
Когда уволилась кухарка, «мамуся» вспомнила обо мне. Надо было натаскать воды, вымыть гору вчерашней посуды, бежать утром на базар за всякой всячиной. Таких дел хватало до вечера.
