Оказалось, командующего 2-м Прибалтийским фронтом А.И. Еременко отозвали в Москву. Фронт принял Л.А. Говоров. При передаче дел были заслушаны отчеты военных трибуналов армий. Председатель трибунала 15-й воздушной армии майор Шведов доложил об ухудшении дисциплины в армии, сослался на принимаемые трибуналом меры и отсутствие поддержки со стороны командующего 15-й воздушной армией генерала Н.Ф. Науменко. Шведов рассказал о возмущении летчиков 50-го истребительного авиационного полка приговором военного трибунала, о том, что командующий армией пошел на поводу у летчиков. Генерал-полковник Л.А. Говоров выразил неудовольствие по этому поводу: «Нельзя миловать отдельных личностей и тем разлагать дисциплину! Тем более что приговор был уже вынесен!» Вот почему генерал Науменко был вынужден изменить свое решение. Я поблагодарил паренька за эти сведения. Еще несколько дней меня держали в этом подвале, а затем перевезли в Рижскую пересыльную тюрьму, которая была переполнена.
В большой камере, где я содержался, было тесно и душно. Из угла, где стояла большая деревянная параша, распространялось зловоние. Дня через два большую группу заключенных под усиленным конвоем, с собаками, привели на железнодорожную станцию и погрузили в товарные вагоны. Среди заключенных были матерые преступники и юнцы, начинающие преступную жизнь. Они группировались возле своих кумиров, беспрекословно выполняя их капризы. Они всячески ущемляли положение фрайеров, как они называли заключенных, не имевших отношения к преступному миру, особенно политических. Урки, воры в законе чувствовали себя вольготно в заключении, как в родной стихии. Они каким-то чутьем угадывали, куда следует эшелон, где будут остановки. Так я узнал от них, что везут нас в Москву, в Краснопресненскую пересыльную тюрьму. Там я пробыл недолго. Вскоре нас опять погрузили в товарный эшелон. Через несколько суток он прибыл в населенный пункт Вожаель, в Коми АССР. Здесь находился лагерь Усть-Вымь Главного управления лагерей Министерства внутренних дел СССР. Поселок утопал в сугробах, держались сильные морозы – до 30 градусов. Нам выдали валенки, поношенные телогрейки и шапки-ушанки. Через пару дней меня с группой заключенных повели этапом по лесной тропе. Конвой объяснил, что идем на «подкомандировку», где будем работать на лесоповале.
Шли молча. Тишину нарушали лишь хруст снега да тяжелые вздохи. Несколько раз конвой останавливал нас передохнуть. В марте на Севере день длинный. Лишь в сумерки мы вышли к высокому бревенчатому забору. Мы пришли к месту назначения на речке Пурис. За забором находились два жилых барака, столовая и домик медсанчасти. В бараках размещалось человек двести зеков, разделенных на бригады по 25 и более человек. Контингент этого небольшого лагеря состоял из бывших военных, многие попали сюда лишь за то, что оказались в немецком плену. Уголовников было мало, и им не удалось здесь установить свои порядки.
Постельное белье и полотенца нам не выдавались, спали мы на голых досках двухэтажных нар, нательное белье не менялось, а прожаривалось вместе с другой одеждой в банные дни. После скудного завтрака заключенных выводили побригадно за ворота, они брали в инструменталке пилы, топоры и под конвоем шли на свои делянки валить лес. Работали до вечера. Перерывы и окончание работ соблюдались по команде старшего конвоя. По приходе в зону мы направлялись в столовую, а оттуда в барак на отдых.
Меня назначили бригадиром. Моя обязанность заключалась в том, чтобы поддерживать порядок в бараке и на работе, водить бригаду в столовую, раздавать пайки хлеба и получать горячую пищу. За это я мог получать двойную порцию горячей еды.
Столь быстрое превращение в арестанта чуть не сломало меня, я ощущал апатию ко всему, свои обязанности переложил на помощника. Сам относился формально ко всему и лишь числился бригадиром. На работе пытался отвлечься тяжелой работой: валил пилой сосну за сосной. Когда уставал, переходил на работу сучкорубом.
Полученную в столовой еду я раздавал: пайка хлеба не лезла в горло. Ребята в бригаде видели мое состояние. Они заметили, что я худею с каждым днем, подбадривали и уговаривали что-либо съесть. Через силу я заставлял себя съесть немного хлеба, баланды и каши, но через полчаса меня начинало тошнить.
Охранники лагеря жили семьями вне зоны, имели хозяйство. Некоторые из них держали коз и кур. Ребята решили помочь мне и достать более доброй еды. Они скопили мои пайки хлеба и выменяли на пару яиц, повар сварил их всмятку. Тем не менее рвота повторилась. Ребята выменяли пол-литра козьего молока. Молоко вскипятили, но результат оказался прежним. Так продолжалось целый месяц. Я выходил с бригадой в лес, но силы оставляли меня. Не работая, я просиживал весь день у костра. Меня уговорили обратиться к лагерному врачу. Тот предположил, что у меня язва желудка, доложил начальству. С согласия начальника лагеря меня определили в санчасть, где лежали еще двое доходяг. Не знаю, как выглядел я, но на моих соседей было страшно смотреть.
