Выходившие за ворота заключенные меня подбадривали, приветствовали, улыбались. Особенно сочувствовали рабочие мастерских. Подборский громко крикнул:
– Крепись! Не падай духом! Молодец!
После развода меня куда-то повезли на лесовозе. Машина быстро ехала по лежневой дороге. Такие дороги в лесу доводилось строить и мне. На вырубленную просеку, как шпалы, укладывались поперек бревна, на них клали толстые доски – пластины. В нескольких местах пластина просверливалась ручным буравом вместе с бревном. В это отверстие забивался деревянный шпунт, прочно скрепляя пластину с бревном, лежащим под ней. Пластины изготавливали вручную на распиловочной раме. Готовая лежневка представляла собой две полосы – ленты. Каждая лента в три пластины шириной 60-80 сантиметров. Чтобы машины не съехали с лент дороги, между ними, вдоль их внутренних сторон, закреплялись в общую сплошную нить бревна. По мере продвижения лесоповальных бригад в тайгу дорожная бригада прокладывала за ними лежневку.
Заготовленный деловой лес – бревна длиной в 5,5 метра – после сортировки вывозились лесовозами к речкам, где бревна складировались в штабелях. Весной штабеля смывали паводковые потоки рек, и они сплавлялись по течению из меньшей реки в большую, к сплавным базам, где лес сбивался в плоты, которые плыли сами или тянулись буксирами в порты северных морей.
Через несколько часов моего путешествия в лесовозе лежневка вышла в зону крупного лагпункта. Высокий бревенчатый забор и несколько рядов колючей проволоки тянулись по правому берегу реки. Здесь находился штрафной лагпункт усиленного режима. Кроме десятка бараков в зоне находились столовая с кухней, медсанчасть, колодец, «шизо» и общая уборная. Здесь содержалось более тысячи заключенных (мужчин). Несколько дней меня держали в «шизо» на «трехсотке» – штрафной пайке хлеба.
Другие «провинившиеся» рассказали мне о «прелестях» этого лагеря. Я понял, что мои собеседники – бандиты и воры в законе разных мастей. Они наизусть знали почти все статьи Уголовного кодекса. Узнав статью моей судимости, они приняли меня за мокрушника. Когда же я рассказал подробности, решительно объявили меня фрайером, которого «купили не за понюх табаку». Тем не менее они зауважали меня за совершенный побег.
Меня зачислили в лесоповальную бригаду. Лагерь отличался особым режимом. Бараки на ночь запирались, охрана и конвоирование осуществлялись увеличенным количеством солдат и собак. За малейшую провинность виновных сажали на штрафную пайку и запирали в «шизо». В остальном – те же голые нары, та же баланда, никакого белья и умывания, баня с «прожаркой», каторжный труд в лесу, произвол урок над фрайерами, беззаконие охраны. Бригадирами назначались отборные бандюги. Урки сидели у костра, а фрайера вкалывали.
Приближалась еще одна лагерная зима. По выпавшему снегу меня и нескольких зеков под усиленным конвоем, с собаками, однажды утром повели по лежневке. К вечеру подошли к лагерной зоне. Короткое оформление на проходной – и нас отвели в «шизо». На следующее утро после завтрака меня привели к воротам на развод, тут же определили в бригаду. По дороге на лесную делянку я узнал, что этот немногочисленный лагерь является «подкомандировкой» от штрафного лагпункта и носит прозвище «лудановская каторга», по фамилии начальника этой «подкомандировки» – Луданова. Сюда этапируют матерых уголовников и пойманных беглецов. Условия жизни здесь самые бесчеловечные.
Даже среди воров в законе шла борьба за выживание. Пайки хлеба, вынесенные на лотке для раздачи, расхватывались на ступенях проходной. Сильный подавлял слабого. Потом стали раздавать хлеб за зоной. Бригаду выводили под конвоем за ворота, вызывали каждого, вручали пайку и проталкивали в зону через проходную. При этом не всегда удавалось ее съесть. Ожидавшие Урки пытались отнять хлеб, завязывалась борьба и драка, нередко она прекращалась предупредительными выстрелами.
Не всегда конвой проявлял такое «милосердие». Чаще из зоны выводили одного бригадира. Он получал пайки и заносил в зону. Его ждали озверевшие от голода зеки. Были случаи, когда в бараке прятали умершего, чтобы получить лишнюю пайку.
В маленьком домике находилась санчасть. Лекарь из заключенных, по прозвищу Лепила, получал с вечера от начальника «подкомандировки» Луданова лимит, сколько зеков тот имеет право освободить от работы назавтра. Утром с ударом в рельс к Лепиле бежала толпа заключенных, прорывались только наиболее сильные урки.
Больные, не имевшие освобождения, были обязаны выходить на работу с бригадой. Горе тому, кто не выходил на развод и оставался в бараке! Их отлавливали охранники. Не имеющего заветной бумажки об освобождении от работы стаскивали с нар, избивали ногами и вышвыривали за ворота. Назад в зону его впускали с бригадой, пришедшей из леса. Тут же отказника препровождали в «шизо» на штрафную пайку.
