Сюда, в штрафной лагерь, стали прибывать новые партии заключенных. Размещать их было негде. Нас, инвалидов, запихали в несколько лесовозов и отвезли на «лудановскую каторгу». Здесь отвели нам дальний холодный барак. Зима еще не кончилась, а нас, босых, выгоняли на разные работы – чистить уборную, дорожки, пилить и колоть дрова. В барак давали минимум сырых Дров. Они тлели в печке из железной бочки и едва согревали помещение. Лежать долго на голых нарах было очень неудобно. Многие, и я в том числе, брали от печки по полену, чтобы подложить под голову. К утру полено исчезало, его тихонько вытаскивали из-под головы, чтобы бросить в печку.
За хлебом наши бригадиры ходили к проходной. Когда они возвращались, в бараке начинались шум, гам и драки. По-прежнему процветал террор со стороны урок. Фрайерам частенько пайки не доставались. Как-то одному из доходяг охранник принес посылку – ее тут же разбазарили, у хозяина остались в руках лишь добротные коричневые ботинки, похожие на американские.
Он их продавал за две пайки. Я боялся заболеть от беготни босиком по снегу и решил приобрести их. Они обошлись мне в две сэкономленные пайки хлеба. Рассчитавшись, я надел ботинки и чувствовал себя на седьмом небе.
Вечером того же дня в барак вбежал один бригадир Брекун – пожилой вор в законе:
– Дай ботинки на время, поработать!
Я отказался разуваться, Брекун с такой силой ударил меня в область сердца, что я тут же потерял сознание. Когда очнулся, ботинок на ногах не было. Больше я их не видел…
Как-то весной я от доктора Боркина узнал, что ожидается этапирование инвалидов куда-то на юг.
– Боюсь, Веселовский, не выдержишь ты этап, – сказал он.
– Выдержу, Алексей Александрович, обязательно выдержу!
И я выдержал, не околел от холода. Полураздетых, нас на лесовозах перевезли в пересыльный лагерь при управлении Усть-Вымьлага, где мне уже довелось побывать дважды.
Все прибывшие сюда были инвалидами. В двух бараках находились женщины. Кто не умер в пути, радовались весне и надеялись на лучшее существование. В первый же день нас отвели в баню и на «прожарку». В мыльной среди доходяг я увидел несколько «скелетов» с длинными волосами. Это были женщины. Только и отличались они от нас тем, что были с волосами. Поднять шайку с водой не было сил. Делали это вдвоем. Друг друга не стыдились.
Из бани я вышел таким ослабленным, что никак не мог натянуть на себя «прожаренные» лохмотья. У какой-то женщины оказался осколок зеркала, я взглянул в него и испугался: на меня смотрел череп, обтянутый кожей.
Днем все заключенные выползали из бараков и грелись на солнышке, по двое и группками беседовали о будущем. Большинство разговоров оканчивалось воспоминаниями о вкусной еде. Все доходяги были какие-то одинаковые. Все с нетерпением ждали эвакуации.
Как-то я увидел заключенного, что-то строгавшего осколком стекла. Он мастерил деревянную ложку. Я последовал его примеру и через пару дней имел приличную ложку. Ел ею баланду и хранил у пояса под штанами.
Как-то пришел охранник, приказал бригаде построиться и вывел за зону. Мы пришли к вещевому складу, где всем босым выдали старые ботинки. У кого одежда была совсем рваная, заменили на более целую. На следующий день несколько бригад привели на железнодорожную станцию, где конвой внутренних войск проверял целость товарных вагонов, принимая эшелон.
Началась погрузка. В вагон загружали по две бригады. Конвоир прокричал известный «молебен» о том, что считается побегом. Загремели засовы, свистнул паровоз, и эшелон тронулся. Состав шел на юго-запад.
В вагоне становилось все теплее и теплее. В каждом углу вагона, под самой крышей, располагались закрытые крышками узкие люки. Их разрешалось открывать, люки были зарешечены. Я разместился на верхних нарах, ближе к люку. Врывающийся теплый ветер приятно бодрил. Разговаривали мало, каждый что-то думал про себя. Кормили сносно, гораздо лучше, чем в лагерях. Утром нам раздавали большие порции сухарей, три раза в день приносили в канистрах неплохое крупяное или гороховое варево. Мне казалось, что даже с запахом мяса. Кормили, когда эшелон стоял на какой-либо станции.
Каждое утро на остановках со скрежетом отодвигалась дверь, в вагон запрыгивали четыре-пять конвоиров, перегоняли заключенных с одной стороны на другую, подталкивая деревянными молотками. Затем они простукивали все стенные доски, перегоняли заключенных на проверенную сторону и проверяли другую половину вагона. Потом выносилась параша, мы втаскивали канистры, и начинался завтрак.
Я сбился со счета, сколько дней мы были в пути. На одной из станций эшелон долго стоял, снаружи доносились какие-то оклики, команды. Послышался лай собак. Двери раскрылись. Прозвучала команда:
– Вылеза-а-ай!
