Все пишущие машинки мира, казалось, были стянуты в Рамбуйе. Каждый аккредитованный военный корреспондент всеми правдами и неправдами стремился войти в Париж с первыми солдатами, чтобы сделать исторический репортаж из великого города угасших огней.
Хемингуэя привезли в Рамбуйе задолго до прибытия туда Свободной Франции и полчищ журналистов. Его персональная армия, состоявшая поначалу из четырех человек, пополнилась молодыми энтузиастами из Сопротивления и разрослась до пятнадцати бойцов. Эти смешанные войска старались во всем подражать Папе. Они копировали его морскую походку вразвалочку, плевались через уголки губ короткими фразами на разных языках. Они таскали за собой больше ручных гранат и бренди, чем целая дивизия. Каждую ночь они выбирались из города, чтобы подразнить остатки немецких войск, стоявших между Рамбуйе и Парижем. В Папиной армии теперь уже не было места для венгерских экспертов, так что я присоединился к Чарли Вертенбейкеру, который собирался ехать в Париж на собственном джипе. 24-го августа французы, закатав рукава, двинулись на своих танках в путь. В ночь на 25-е мы разбили бивак возле указателя с надписью «ПОРТ Д'ОРЛЕАН – 6 КМ». Это был лучший дорожный знак, под которым мне когда-либо доводилось спать.
Наутро солнцу не терпелось пораньше взойти, да и мы так торопились, что даже не стали чистить зубы. На тротуаре уже рычали танки. Этим радостным утром даже наш шофер, рядовой Стрикленд, позабыв про свои вирджинские манеры, каждые пять минут тыкал моего величественного босса в ребра.
В двух милях от Парижа дорогу нашему джипу загородил танк Французской 2-й дивизии. Нам сказали, что дальше нас не пустят. Генерал Леклерк строго-настрого запретил впускать в город кого-либо, кроме бойцов французской дивизии. Старик сильно упал в моих глазах. Я вылез из джипа и стал спорить с танкистами. В их французском проскальзывали испанские интонации. Тут я обратил внимание на имя танка, написанное краской на башне: «TERUEL».
Зимой 1937 года, снимая испанских республиканцев, я стал свидетелем одной из их величайших побед – Теруэльской битвы. Я сказал танкистам: «No hay derecho – будет несправедливо, если вы остановите меня. Я ведь vosotros – свой! Лично участвовал в этой яростной зимней баталии».
«Если это verdad, – ответили они, – и ты не врешь, то ты в самом деле nosotros. Залезай, ты должен въехать в Париж на этом verdadero теруэльском танке!»
Я забрался в танк. Чарли и Стрикленд поехали сзади на джипе.
Дорога в Париж была свободна, и все парижане высыпали на улицы, чтобы потрогать первый танк, поцеловать первого солдата. Чтобы петь и плакать. Никогда еще в столь ранний час я не видел столько счастливых людей.
У меня было ощущение, что это освобождение Парижа было устроено специально для меня. Я ехал на танке, сделанном американцами, для которых я стал своим. Со мной были испанские республиканцы, с которыми я когда-то боролся против фашизма. Наконец, я возвращался в Париж – прекрасный город, где я научился есть, пить и любить.
Тысячи лиц в видоискателе расплывались все сильнее: он стал очень, очень мокрым. Мы ехали через тот квартал, где я прожил шесть лет, миновали мой дом возле Бельфорского льва. Моя консьержка махала платком, а я кричал ей из танка: «С est moi, c'est moi!»
Первая остановка – напротив «Cafe de Dome» на Монпарнасе. Мой любимый столик был свободен. Девушки в легких ситцевых платьях забрались на броню, и вскоре наши лица покрылись следами от их губной помады. Самому красивому из моих испанцев досталось больше поцелуев, чем остальным, но он бормотал: «Поцелуй самой уродливой старухи из Мадрида предпочел бы поцелуям первой красавицы Парижа».
ПАРИЖ,
ПАРИЖ,
ПАРИЖ,
ПАРИЖ,
ПАРИЖ,