Я кое-как закончила выпускной класс – благодаря сочувствующим учителям, которые жалели меня. Но все тренеры поняли, что происходит, и Пенсильванский университет отозвал свое приглашение. Они сослались на аварию и мои травмы: никакая физиотерапия не вернет меня в форму к началу осени, заявили они, и я не помню, чтобы это меня расстроило. Я не помню даже, как мне сообщили эту новость. К тому времени, когда администрация университета связалась с моей матерью, я уже дневала и ночевала у моего нового приятеля Айзека, которому было тридцать восемь лет.
После школы был длительный период, когда я жила главным образом ради того, чтобы принимать наркотики и добывать деньги на покупку наркотиков – любых наркотиков. Если нельзя было раздобыть оксикодон или героин, я готова была принимать что угодно. Моя мать потратила уйму времени и денег, пытаясь вытащить меня, но я была молодая и смазливая, а она старая, толстая и без гроша за душой, так что у нее не было ни единого шанса. Однажды она ехала в автобусе, и у нее случился сердечный приступ; «скорая» едва успела довезти ее до больницы. А я узнала об этом лишь полгода спустя, когда очутилась в реабилитационном центре и попыталась позвонить матери, чтобы сообщить ей эту новость. Она решила, что мне нужны деньги, и повесила трубку.
Я перезванивала ей еще пару раз, но она больше не брала трубку, поэтому я оставила ей несколько длинных бессвязных голосовых сообщений, в которых признавалась в том, что авария произошла по моей вине, и просила за все прощения. К тому моменту я уже жила в «Спасительной гавани» и не употребляла наркотики, но она, разумеется, мне не поверила. Да я бы сама себе не поверила. Наконец однажды трубку взял какой-то мужчина. Он сказал, что его зовут Тони, что он друг моей матери и она больше никогда не хочет меня слышать. А когда я позвонила в следующий раз, номер не обслуживался.
Я не разговаривала с матерью уже два года. Я не знаю точно, где она сейчас и как. И тем не менее у меня есть множество причин быть благодарной судьбе. Я благодарна за то, что не подцепила ВИЧ или гепатит. За то, что меня ни разу не изнасиловали. Я благодарна водительнице «Убера», которая привела меня в чувство при помощи налоксона, когда я отключилась от передоза на заднем сиденье ее «приуса». Я благодарна судье, который отправил меня в реабилитационный центр, а не в тюрьму. И я благодарна судьбе за то, что встретила Рассела, что он согласился стать моим куратором и подтолкнул к тому, чтобы снова начать бегать. Без его помощи я никогда не прошла бы такой путь.
Адриан не задает мне вопросов. Он просто молча слушает, а я говорю и говорю, пока наконец не подхожу к главному.
– Я всегда буду чувствовать себя виноватой в том, что случилось. Все обвиняют водителя той машины с горным велосипедом. Но если бы я следила за дорогой…
– Ты не можешь этого знать, Мэллори. Может, ты успела бы его объехать, а может, и нет.
Но я знаю, что это так.
Я всегда буду знать, что это так.
Если бы я могла вернуться в тот день и поступить по-другому, я просто перестроилась бы в другую полосу, или крутанула руль, или ударила по тормозам, и тогда все было бы хорошо.
– Я говорила тебе, что у нас с ней была одна комната на двоих? Мы спали на двухъярусной кровати и были страшно этим недовольны, вечно жаловались матери друг на друга. Ныли, что мы единственные дети во всем квартале, у которых нет отдельной комнаты, а это была неправда! Ну, в общем, после аварии, когда меня выписали из больницы и мама привезла меня домой, я поднялась наверх и…
И я не могу даже заставить себя закончить фразу. Я не могу рассказать ему о том, как тихо в комнате было без Бет, как я не могла уснуть, не слыша ее дыхания и шороха ее простыней.
– Это, наверное, тяжело, – говорит Адриан.
– Я так сильно по ней скучаю. Каждый день. Может быть, поэтому я тебе и солгала, Адриан. Я не знаю. Но я клянусь, что никогда не лгала тебе ни про что больше. Ни про мои чувства, ни про рисунки. Я не помню, чтобы я их рисовала. Но, видимо, все-таки это была я. Это единственное логичное объяснение. В понедельник я уезжаю из Спрингбрука. Поживу пару недель у куратора. Попытаюсь привести голову в порядок. Прости, что я такая ненормальная.
Мы достигли той части разговора, когда, я надеюсь, Адриан скажет что-нибудь – может, не «я тебя прощаю», я знаю, что просить этого с моей стороны было бы слишком много, но хоть как-то отреагирует на то, что я только что обнажила перед ним душу, рассказала историю, которую никогда никому не рассказывала, кроме как на собраниях «Анонимных наркоманов».
Вместо этого он поднимается и произносит:
– Нам пора ехать.
