Будущим мученикам во славу Католической церкви и Отчизны вручили по дрянной винтовке Лебеля, Пшибылу к тому же совершенно негодную, с погнутым стволом и отправили на совершение подвига.
Наблюдая движение двух темных фигурок к поросшей кустарником лощине, его благородие ротмистр Тур-Ходецкий произнес:
— Надхожа орли Ржечи Полполитовой!
Спотыкающиеся о кротовины коварно лежавшие под девственным снегом польские орлы тихо ругались. Идти было страшно неудобно. К тому же у Пшибыла от страха начались нелады с желудком и он пустил гулко раскатившегося по зимнему лесу бобра.
Минут через двадцать они, чертыхаясь, добрались до поросшей кустарником лощины, которая должна была незаметно вывести к неприятелю. Здесь отважные разведчики остановились, потому что у Пшибыла случился очередной приступ желудочных колик и он, вручив бесполезную винтовку товарищу убежал в кусты.
Беспечно прислонив оружие к дереву, пан Штычка присел под ним на корточки. Зима слепо смотрела на него. Лежащий в лощине снег не был тронут. Никем: ни человеком, ни зверем, ни птицами.
— Знаешь, что я сейчас думаю, пан кухарь? — крикнул в бурелом музыкант.
— Цо? — глухо ответил невидимый санитар.
— Думаю, что славно мы с тобой повоюем. Отдадим живот за Отчизну, лопни мой глаз.
Пока Пшибыл матерно высказывал мысли о священных жертвах в общем, и войне, в частности, Леонард продолжил:
— Все оно так и есть братец. Только выхода у нас нет, только умереть и никак! Нет выхода! — помолчав флейтист добавил, — и патронов нету. Патроны то нам не дали!
— Курва мац! — отреагировал его товарищ. — Как это не дали? Я на такое несогласный.
— А это никогда не спрашивали, согласный ты или несогласный. Одно только — жесли назад повернемся, кранты нам, братец. Сам его сиятельство по дыре в голове устроит. Скажет — струсили, герои. Нате вам с револьвера.
— Прям так и сделает? — недоверчиво отозвался санитар.
— Да едят меня муравьи, если не так.
В кустах затихли, переваривая известия. Выходило совсем плохо: вернуться назад было невозможно. Убежать тоже — где они находятся, никто не знал. Бродить по лесу неизвестно где, верная смерть от холода. И вперед идти было опасно — мало ли что ожидало их там? Ни назад, ни вперед. Что еще может ожидать человека на войне? Только неприятности. И смерть, которая истрепанным душам, казалась самой легкой из них. Ведь когда ты к этому готов — умереть легче легкого. Та тонкая ниточка, что крепила душу солдата к телу, уже и так была надорвана мобилизацией, осталось только дождаться косой, пристально смотрящей исподлобья. По большому счету это и была награда, сладкая награда за муки, после которой было ничего. Простое ничего — без мыслей, надежд и будущего. Без поисков правды, сомнений, голода, жажды, холода — всего этого тяжелого груза, который нес каждый солдат, и от которого можно было сойти с ума.
— Так что тогда делать? — осторожно поинтересовался санитар, с треском появляясь из чащи.
— Ну, можно сходить до поворота. Глянуть одним глазком и сразу назад. — предложил отставной пехотинец. — Вроде, как и разведали, а вроде, как и нет. У нас в полку так Георгия давали. Одному прошение написали — дайте Георгия, заслужил. В атаку пошел, а там геройски потерялся, завернул в деревню по пути, чтобы водички попить. В погребе поискал. В сарае. Ни курей тебе, ни скотины какой. Заходит в хату, стало быть. В прихожем поискал, ниц нема. Только тряпки какие-то, заместо в комнате на стулке шинелку прихватил офицерскую. А в кармане той шинелки мапу нашли. Хотели ее на шкреты пустить, но он не дал. Нечего курить, говорит. Вот за этот подвиг ему Георгия назначили, и даже почти дали. Только не ему, а одному писарю. Попутали там что ли. Фамилию не так написали.
— Как так? — удивился санитар, принимая у него кривую винтовку, — Так ему за вражескую карту орден положен! Как могли напутать?
Отставной музыкант пожал плечами и закинул свою за плечо. А потом изрек прописную истину.
— Да кто на войне у солдата фамилию запоминает? И карта наша была, вроде, при отступлении забыли.
Санитар засопел и двинулся за ним вслед, мучительно припоминая, написал ли он свою фамилию на конверте. Ему очень не хотелось умереть вот так — безымянным, да и вообще никак не хотелось умереть. Оторванный от сытой кухни и поставленный перед лицом почти уже случившейся смерти он помрачнел. То, что есть сила, которая просто умножит все его желания, планы, да и саму жизнь на ноль — приводило огромного Пшибыла в ужас. Он брел за Леонардом, удивляясь отваге отставного пехотинца. Тот беспечно топал вперед, проваливаясь в снег почти по колено.
Через полчаса они выбрались из лощины и вошли в сосновый лес. Деревья высились укрытые шапками снега, осыпающихся колким ледяным туманом. Пшибыл остановился, задрал голову и раскрыл рот, как мальчишка в Рождественском райке.
— Красота-то! Глянь, братец, какая красота! Файно же? Зобач, пан солдат!
