– Нет, это с гор Гималаев. Они такие высокие, что подняться на них – это как взойти на нашу гору тринадцать раз, да и то не дойдешь до вершины. Там, высоко на склоне этой великой горы, стоит селение Дарджилинг. Когда птицы в Дарджилинге начинают свой утренний щебет, оживают дорожки, бегущие от селения к чайным полям – это на свою работу спешат сборщики чая. Они бедно одеты, но у некоторых в носу – серебряное колечко.
– А-а-а т-то дрозды щебечут? – спрашивает дурак.
– Нет, то щебечут певчие овсянки, а сквозь их затейливый гомон слышится перестук дятла.
– А-п п-птиц, что я знаю, там не-ету?
– Да поди трясогузка там водится, – отвечает Фридрик.
Хаулфдаун кивает головой и прихлебывает из чашки, а Фридрик, подкручивая кверху левый ус, продолжает свой рассказ:
– У садовой калитки каждый сборщик получает свою корзину, и рабочий день начинается. До самого вечера собирают они верхние листочки с каждого куста, и подушечки их пальцев – это первая остановка чая на его долгом пути, что заканчивается, например, здесь, в Брехке, в нашем чайнике.
Так проходит этот утренний час.
На улице уже по-дневному светло, когда Фридрик и дурак выходят из дома, держа между собой гроб. Они несут его с легкостью: покойница не была крупной, да и гроб не великого искусства – сколочен из там и сям найденных по хутору древесных отходов, впрочем, вполне еще пригодных к употреблению и вроде бы без трещин.
На подворье их ожидает успевшая досыта нажеваться лошадка Роза. Мужчины укладывают гроб на сани, хорошенько его привязывают и длинными жердями крепят сани с обеих сторон к седлу.
Покончив с тем, Фридрик достает из кармана письмо и показывает его Хаулфдауну:
– Это письмо отдашь сьере Бальдуру, но только после похорон! Если он спросит о письме раньше, скажи, что я забыл тебе его дать. А потом, как он отхоронит, ты и «вспомнишь»…
Фридрик засовывает конверт глубоко в карман дурака и, похлопав по карману, повторяет:
– После похорон!
И они прощаются: человек, чьей когда-то была Абба, и жених ее – теперь уже бывший.
Брехка в Долине, 8 января 1883 года
Его преподобию Бальдуру Скуггасону.
С сим посылаю Вам 33 кроны. Это – уплата за погребение усопшей Хавдис Йоунсдоттир, и включает Вашу долю, вознаграждение шести носильщикам, плату за доставку гроба с хутора до церкви, за могилу, за три колокольных звона, а также за кофе, сахар и хлеб для Вас, носильщиков и тех гостей, что могут явиться на похороны.
На отпевании покойной, надгробной речи или читке родословной я не настаиваю, и тут Вам вольно поступать в согласии с Вашим вкусом, душевным расположением и пожеланиями прихожан.
О гробе и облачении усопшей я позаботился саморучно, ибо привычен к такого рода работе со студенческих дней моих в Гагене [3], что, кстати, брат Ваш, Вальдимар, и может подтвердить.
Надеюсь, на этом отношения наши касательно похорон Хавдис Йоунсдоттир полностью завершены.
С почтением,
P. S. Сегодня ночью приснилась мне бурая лиса, что бежала по каменистой пустоши и направлялась сюда, к нам в Долину. Жирнющая была и на диво густошерстая.
Вот теперь дурацким похоронным дрогам всего достает, и они выезжают со двора. Или скорее так: они неуправляемо несутся вниз по склону до тех пор, пока наконец у самой реки человек, лошадь и мертвец не приходят в некое равновесие.
По берегу этой речушки можно, как на коньках, проскользить прямехонько до самых дверей Дальботненской церкви.
А Фридрик-травник возвращается в дом, надеясь, что Хаулфдаун (с дурака-то что взять?) не станет по дороге открывать гроб и заглядывать в него.
В субботу, 17 апреля 1868 года, к мысу Онглабрьотснеф, что на полуострове Рейкьянес, прибило штормом потерпевшее крушение громадное грузовое судно – аспидно-черное, трехпалубное и трехмачтовое. Одна из мачт была порублена на куски, и экипаж, видимо, таким образом спасся, а судно после этого осталось без людей. По крайней мере, так думали.
Плавучий исполин был так великолепен, что окрестный народ дивился и с трудом верил рассказам тех, кому довелось увидеть все своими глазами. Кают-компания на верхней палубе была настолько огромной, что в ней могли разместиться жители целой деревни. Когда-то помещение было шикарно отделано, но теперь краска на стенах облупилась, позолота с резных украшений слезла и вся мебель была ужасно замызгана. Изначально все пространство каюты было разделено на отсеки, но теперь перегородки исчезли и повсюду в беспорядке валялись отвратительного вида грязнющие матрасы. Это было бы похоже на постой привидений, если б не сильнейший запах мочи. Парусов на судне не было, а те обрывки, что были найдены, равно как и канаты – все было истлевшее. Бушприт был отломан, а носовая фигура изуродована: она изображала королеву, но теперь ее лицо и грудь были искромсаны ножом. Видимо, в былые времена корабль был гордостью своего капитана, но потом попал в руки бесчестных морских разбойников.
