- О-о, - протянул он. - Я слышал, эти отели - рассадники всяческих мерзостей, они не для таких, как вы... Я как раз ищу помощницу, видите ли. Я разборчивый, знаете ли, я вообще не простой человек, я - интраверт. Я редко говорю с женщинами. Я предпочитаю платонические отношения. Кстати, меня зовут Аллан. И, если хотите, вы можете у меня работать. - Он протянул ей визитную карточку с надписью: "Аллан Кроуфорд. Гражданский инженер. Эсквайр".
Стильный особняк Аллана стоял на опрятной тихой улице, параллельной главной дороге, глядя окнами на изумрудные поля и кладбище на пригорке.
- Мое хобби - пение и опера, - сказал Аллан с порога. - О чем бы я ни говорил, я всегда кончаю оперой. Сегодня на Радио-3 Хеддл Наш будет петь из "Elicsir d'amore"VI. Вы знаете эту арию? - И он запел густым теплым баритоном, срываясь на высоких нотах: - Una furtiva lacrima...
В этот день они приводили в порядок бесценную коллекцию Аллана: кожаные футляры с кассетами, которые он собирал всю жизнь, - романсы, арии, целые оперы, тщательно пронумерованные и распределенные по жанрам.
- Может быть, часть кассет выбросить? Они все в пыли и пленка наверняка испорчена.
- Не говорите так, - в священном ужасе возразил Аллан. - Тут все оперные светила - Джильи, Тито Гобби, Марио дель Монако, - и я их всех хотел превзойти. Верьте мне или нет, но у меня был многообещающий голос. Соседям не нравилось, что я всегда пел, и пел громко, как на сцене, и они посадили меня в сумасшедший дом...
Аня хотела вычистить оба его туалета, но он не позволил и убрал все сам, болтая без умолку.
- Я не такой проворный, как вы, - сказал он. - Это все возраст, видите ли - шестьдесят девять стукнуло. - И добавил, глядя на блоки уложенных футляров: - О, вы совершили Гераклов подвиг.
- Да вовсе нет, - засмеялась Аня, багровея от усилий. - Хотя можно подумать, что в этих футлярах - кирпичи... И все-таки работать для вас удовольствие. У вас такой прекрасный английский, я просто счастлива не слышать эти "f... off" и "f... up", - немыслимая изобретательность англичан выражать все оттенки чувств с помощью одного слова с предлогами. Вы не против, если я открою окно? Тут невыносимо душно.
- О нет, разумеется, нет. Вот, я открыл оба окна, хотя должен признаться, у меня агорафобия... И клаустрофобия тоже, - добавил он после паузы. - Вы наверняка проголодались?
Он угостил ее супом, который всегда варил себе на "файв-о-клок"VII, овощами, сваренными в воде без соли, масла и специй, - и похвастался: "Я неплохо управляюсь на кухне". Кухня и в самом деле выглядела опрятно, ножи наточены, кастрюли сияли.
Время от времени Аллан исчезал на верхний этаж, и Аня слышала, как он разговаривал сам с собой.
- Почему вы разговариваете сами с собой? - спросила она довольно бестактно.
- О, это просто старая привычка. Тот, кто говорит сам с собой, никогда не слышит лжи.
Иногда Аня приходила, обедала и, обсудив последние новости, уходила.
И, однако, он каждый раз твердил ей: "Вы все доводите до совершенства. Вы как царь Мидас - все превращаете в золото. И вы воскресили умирающего англичанина. С вами я всегда чувствую себя молодым".
- Кто этот молодой человек рядом с вами на фотографии? - Аллан глядел на нее молодой, лет тридцать назад, со сверкающей улыбкой.
- Это мой брат Джордж, тоже маниакально-депрессивный. С девяти лет получает помощь интравертам. Он недавно пришел ко мне в странном пальто - я думаю, наш прадед носил его, и заявил что он - Оливер Кромвель.
Однажды Аня заглянула к нему в сумерки и застала его в полной тьме, болезненно возбужденного, в белье и в ночном халате.
- А почему вы сидите в темноте? - неосторожно спросила Аня.
- Когда я дома, я всегда выключаю свет, я включаю его лишь когда выхожу из дому - для соседей. Ты видела подростков, которые сидят вот там, на цементных столбиках? - Его глаза беспокойно блуждали, руки подергивались.
- Они просто болтают, им некуда деться.
- Но позже они начнут бить мне стекла. Когда я был в больнице, мне выбили окна и двери, видишь ли. Может, ты пойдешь и поговоришь с ними.
- Успокойся, Аллан, они скоро уйдут.
Когда подростки исчезли и Аллан пришел в себя, он без конца благодарил ее, хотя Аня, выпив кофе с пирожным и съев круг ананаса, уже собиралась домой.
- И за что ты меня благодаришь, я ведь ничего не делала.
- Я благодарю тебя за каждую твою частицу, за каждый сантиметр! Ты огонек на рождественской елке, ты - свежий ветер из открытого окна, ты потрясаешь меня до основания...
И Аня не могла не поцеловать его за такие слова.
Апрель лишь переваливал за середину, а природа уже бурно сбрасывала с себя зимние сны, хотя на этом державном острове, казалось, не бывает зим.
Дикие нарциссы уже зацветали белым и желтым цветом, а напротив их отеля японская "сержантова вишня" покрылась гроздьями огромных белых цветов.
Аня достала из узла с летними платьями светло-зеленую блузу и желтую юбку в горошек и пошла в "Макдоналдс" на чашку горячего шоколада.
Уже с порога ее окликнул занкомый баритон: Аллан был весь улыбка и сияние.
