Все, что накипело в нем за последние минуты, он вложил в толчок. Рыленков покачнулся и сел на койку, но тотчас же вскочил, наклонив голову. На какую-то долю секунды все замерли. И тут Магамбетов с грохотом обрушился сверху. Босой, огромный, с потемневшим скуластым лицом, он почему-то шепотом сказал:
— Уххади!
— Да что вы, хлопцы… — растерянно проговорил Канцыбер. Как и все, он побледнел и приподнялся на койке.
— Уххади! — повторил Магамбетов, суча скрюченными пальцами и еще более нажимая на гортанное «хха». Он не мог сейчас вспомнить никакого другого слова.
— П-погоди, Усман, — сказал, тяжело дыша, Рыленков. — Сейчас разберемся…
— Спасибо! — упал в напряженную тишину голос Юли. — Передам. Вас также.
Что-то щелкнуло, и она вошла, отогнув занавеску. Секунду постояла, глядя поочередно на всех испуганными круглыми глазами, потом сказала:
— С праздником поздравляли, — и растерянно улыбнулась.
— Тьфу! — плюнул Анатолий.
Он рывком повернулся, нахлобучил ушанку и, на ходу влезая в ватник, пошел к выходу. Магамбетов молча шагнул в сторону.
— Кино! — сказал в тишине дед Семениченко.
Анатолий, не оглядываясь, ударил ладонью дверь. Уже совсем стемнело, и в первую секунду он не заметил, что буран прекратился. Сгоряча шагнул несколько раз, проваливаясь выше колен.
Белая тихая степь лежала вокруг под темно-синим глубоким небом, видная до самого горизонта. Тракторы чернели, прикрытые шапками снега. Из вагончика донесся взрыв смеха, и снова стало тихо. Он нагнулся, зачерпнул горстью мягкий холодный снег, глотнул и потер лицо. Сердце все еще колотилось, и у горла стоял колючий комок. Из-за какой-то девчонки сопливой, подумать только! А этот умник… Он на секунду представил себе Рыленкова — и снова задохся от ярости, но тут же рядом всплыло потемневшее лицо Магамбетова, и смешок Васи Яковенко, и напряженный взгляд Мити Канцыбера, и растерянная улыбка Юли. В вагончике снова громко засмеялись. Анатолий скрипнул зубами и пошел прочь, напрямик, по глубокому чистому снегу. Прошел мимо тракторов. Рыленковский колесник стоял в стороне, он пнул его ногой и пошел дальше. Все в голове смешалось, он зачем-то принялся считать шаги, но, досчитав до трехсот, бросил.
Белая бесконечность степи вдруг охватила его страхом и пустотой, он обернулся, чтобы увидеть вагончик, и ощутил всей кожей первое дуновение южного ветра. Он глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Ветер был теплый, как человеческое дыхание.
«Кончилось», — подумал Анатолий. Стараясь больше ни о чем не думать, он шагнул обратно. Ветер с каждой минутой усиливался, и он шел наклонившись, глядя себе под ноги. Прошел мимо рыленковского колесника. Обогнул вагончик. От окна на снегу лежал золотисто-желтый квадрат. На подветренной стороне всхрапнула кобыла. Он подошел к ней; нахмурясь, похлопал по влажной от снега холке. Она переступила с ноги на ногу и ткнулась в ладонь мягкими теплыми губами. Анатолий прислушался. В вагончике тихо переговаривались. Он постоял еще немного, поглядел в степь и пошел к входной двери. Не ночевать же, медведь его забодай, на снегу…
Он медленно поднялся по заснеженным ступенькам, постоял, держась за холодную мокрую скобу, и вошел.
Дед Семениченко сидел на корточках перед печью, пуская дым в притворенную дверцу, и что-то рассказывал. Ребята сидели и стояли вокруг. Рыленков лежал на своей койке, укрытый до подбородка. Когда вошел Анатолий, стало тихо. Глядя в пол, он прошел к койке, сбросил ушанку и ватник, стянул сапоги и лег лицом к смолистой некрашеной стенке. Неловкое молчание продлилось еще немного. Потом дед Семениченко окликнул:
— Бригадир, а бригадир!
Он не ответил.
— Чайку выпьешь? — спросил дед Семениченко. И сам себе ответил: — Спит, что ли?
Все промолчали. Но Анатолий долго еще не спал. Он слышал каждое слово и каждое движение: и как Виктор Захаров расспрашивал об охоте — водятся ли здесь еще волки, и как дед Семениченко, кряхтя, укладывался, и как Митя Канцыбер вешал на место гитару, и как Юля тихонько спросила у Рыленкова: «Тебе, может, стрептоциду дать? Выпьешь?»
А потом, когда все затихло, он еще долго слушал, как за стенкой переступает и фыркает кобыла Самоходка и как с крыши вагончика шлепаются одна за другой быстрые звонкие капли. А затем звон этот слился для него в одно льющееся, плещущее журчание, и он увидел себя на широкой полой воде. Быстрое течение несло его куда-то в темную пустоту, и не было никого вокруг, никого… Он сделал усилие, чтоб крикнуть, позвать, и проснулся. Яркое солнце било прямо в окошко, светилось на чисто вымытом полу. Юля стояла, наклонившись над ведром, неловко отжимая тряпку покрасневшими от воды маленькими руками. Рыленков лежал на своей койке, укрытый до подбородка, бледный, с запекшимся ртом. Больше никого в вагончике не было.
Анатолий прикрыл глаза. Он услышал, как Юля вышла, звякнув ведром, и быстро поднялся. Грудь и ноги ломило и прохватывало ознобом — должно быть, от спанья в одежде. Нахмурясь, он влез в сапоги и вышел.
