Да, скверная штука обида: как ни оглаживай — начисто не сгладишь; царапина хоть и пустяковая, а нет-нет, да заноет. Бывало, в госпитале ночь напролет не сплю, лежу, в окна гляжу — а кому скажешь? У всякого своя гордость. Молчал, и все тут.
К тому же и в личной жизни у меня как в старой песне сложилось — «жена найдет себе другого…».
Если по совести говорить, то что здесь особенного? Прожили мы до войны год какой-нибудь, и того меньше, что с нее спросишь? Сам не святой, а уж бабе в одиночку три с лишним года мыкаться — вовсе не сахар. Я б на нее обиды нисколько не таил, кабы ноги при мне были.
Так вот ведь как иной раз выходит, на женский норов нет угадчика, нашлась охотница и на безногого…»
Расстегнув шинель, парень достал из кармана обернутую в картонную корочку пачку фотографий, взял одну и протянул мне.
Ничем особым не примечательная круглолицая девушка с выложенным поверх жакета белым воротником глядела прямо перед собой простодушно-серьезным взглядом.
— Теперешняя, — сдержанно сказал парень. — Токарь по седьмому разряду. Только с работы-то я ее снял, пусть дочку воспитывает.
Он протянул вторую фотографию.
— Вся в меня, верно? — спросил он, нетерпеливо глядя мне в руки. — Ну и пройдоха же, поверите, до чего бойкая, сказать невозможно. Что ж, неужто я двоих обеспечить не в силах? — продолжал он, взяв фотографии и бережно пряча их на место, в картонную корочку, а затем в карман. — Сам я сварщик и вроде бы не из последних. До войны в Златоусте начинал, туда и вернулся. Там у нас мастеров не сеют, сами родятся. Чугун варим, цинк. Об этом еще только научные книги пишут, как чугун или цинк варить, а мы ничего, варим.
На пенсию полную неохота. Иному она, может, сладкой покажется, — сказал он, помолчав. — А мне еще пожить хочется. Мне работать надо… без этого я не жилец.
Вот только одна идея у меня плохая — не могу долго на одном месте. Пока все тихо-складно — держусь. Но чуть что не по мне, пусть хоть словом каким пустяковым обидят — так будто шилом и подденет, так и взовьюсь. Другой раз втихаря задумаешься — отчего на обиду такой чуткий стал? Калекой себя не числю, пусть ноги, а душу вроде бы уберег…
Он помолчал, глядя в окно.
— Ничего мне такого не надо, поверите? — проговорил он. — Ни орденов, ни почета особого, ни тем более шмуток, ну их к лешему, ничего такого, а только чтобы по правде, по справедливости. И не со мной одним, а вокруг. И сколь ни толкую себе, что так-то ведь не бывает, не может быть, чтобы между людьми все гладко-честно, без задоринки, — все равно, башкой понимаю, а сердцем не терплю.
Вот, посудите сами, работал последнее время в Челябинске, — предприятие передовое, ничего не скажешь, не стыдно работать, и народ крепкий, трудяги, бригада попалась дружная, — так нет же, не удержался. И не из-за себя, из-за парня одного постороннего.
Покритиковал, видишь, на собрании начальника цеха, а тот ему палки в колеса вдвигать начал, да так хитро, так ловко, что залюбуешься. Глядел я, любовался на эту политику — невтерпеж стало. Что ж ты, говорю, курицын сын, своему же брату рабочему человеку жизнь заедаешь? Ведь за дело он тебя продернул, а хоть бы и не за дело, что ж тут такого, что особенного?
«А то, — говорит, — что начальство критиковать — против ветра мочиться, на тебя же и попадет, согласен ты с этим?» Нет, говорю, не согласен и повек жизни не соглашусь. «Ну, — говорит, — шутки шутками, а мой тебе, парень, совет: не суйся, куда не просят, не шебаршись. Тебе, как инвалиду войны, предпочтение, — живи в свое удовольствие, чего еще… А то, коли на пенсию хочешь — давай. Что завоевал, то, брат, твое, пользуйся, против этого возражений нету…»
Тут мой собеседник поглядел на меня испытующим взглядом.
— Добро еще, жена у меня теперь сознательная, — проговорил он, — все молчком понимает. Вот и завербовался в Новотроицк на стройку, — благо, строимся, дела повсюду хватает. А насчет копыт своих скрыл на этот раз. То есть не то чтобы нарочно скрыл, как-то само собой получилось. На медкомиссию пришел — раздевайся, говорят, до половины. «Дыши, не дыши, повернись, покашляй, на что жалуешься?» А мне на что жаловаться? На характер разве… Так вроде бы больше не на что, — усмехнулся он. — Живу не хуже людей. А что с места на место, так это, если хотите знать, мне даже интереснее. Мне лично, честно скажу, ездить занадобилось. То ли потому, что обезножел — сам не пойму. В госпитале у нас один сержант чуть ума не тронулся, у него на той ноге, что отрезали, палец свербел. А у меня на обеих пятки чешутся. Еще до Сибири, до родных краев доберусь когда-нибудь, — заключил он с улыбкой.
Поезд глухо прогудел, замедлил ход. Мой собеседник застегнулся, надел ушанку.
— Надо бы в свой вагон, — сказал он, поднимаясь. — Наговорил тут с три короба, вы уж извините. В дороге чего еще делать?
