Разномастные коротышки помаленьку становились на ноги, пошатываясь и удивленно глядя на мир подернутыми молочной мутью глазами. Учились лакать, окружая блюдце, толкаясь и опрокидывая друг друга. Пугались ползающих по полу рыжих прусаков. Смелея, обнюхивали их, напрягаясь и вздрагивая от прикосновения к шевелящимся прусачьим усам. Вечером засыпали кучей, положив друг на друга тупоносые, вислоухие головы.
Потом начинались путешествия за пределы кухни. Толстопузые кубышки застревали, повизгивая, между стульями, пытались взобраться в отцовское кресло, царапая когтями ветхую обивку, терзали его туфли и оставляли повсюду пахучие лужицы. Мать только всплескивала руками.
О том, что щенят топят, у нас в доме никто не заикался. Человек, предложивший такое, считался бы по гроб жизни бессердечным извергом. Сунув мне в руки тряпку, мать произносила:
— Горе мое, поди прибери за своим зверинцем…
И наливала тем временем молока в блюдце.
Отец же, придя с работы, рассматривал свои шлепанцы и говорил, ни к кому не обращаясь:
— Может, все-таки дать объявление? Бывают же людям нужны породистые собаки?..
Порода породой — находились охотники и на наших дворняг. Наступали горькие часы расставания.
Знакомые ребята с ближних улиц, сопя от счастья, уносили за пазухой безымянных еще черномордиков, пегих, рыжих, лохматых и гладкошерстых, — те испуганно выглядывали, не понимая, в чем дело, а Булька укоризненно и печально молчала, смиряясь с неизбежным.
Одного щенка как-то взяли у нас взрослые, и вот какая тут произошла история.
Люди эти были муж и жена, снимавшие комнату у домовладельцев неподалеку. Он служил не то в губсовнархозе, не то в губсобесе счетоводом, а она машинисткой или секретаршей в каком-то другом учреждении, не помню точно. Помню лишь, что ходили они на работу вместе, в лад стуча деревянными подошвами, — тогда носили такие. Детей у них не было. Жили они, по оценке сахаринных старух с нашей улицы, душа в душу, покуда между ними что-то не произошло. Стук деревяшек вдруг сделался вдвое тише — счетовод наш, к удовольствию тех же старух, стал ходить на службу один.
К тому времени щенок, взятый у нас, превратился в годовалого небольшого пса, у которого одно ухо постоянно торчало кверху, а другое лежало на затылке, вывернутое наизнанку. Этот жизнерадостный и суетливый пес по имени Топсик стал важным действующим лицом в семейной драме.
Когда заплаканная секретарша уселась в пахнущий дегтем извозчичий экипаж, держа на коленях узелок с разделенным имуществом, Топсик увязался за ней и преспокойно потрусил у заднего колеса, свесив язык, на другой конец города.
Наутро он вернулся озабоченной рысью и, завидев собравшегося на службу счетовода, устроил ему бурную встречу с прыжками и поцелуями. Однако к вечеру он снова исчез. И так стало повторяться изо дня в день — Топсик путешествовал туда и обратно, не будучи в силах разделить свое сердце, жалуясь и просительно подвывая тут и там, покуда в одно прекрасное утро мы не услышали под окнами бодрый стук двух пар деревяшек.
Но я, кажется, отвлекаюсь, рассказывая о чужой собаке и забывая о своих. С двумя из них читатель уже знаком. Остается сказать о третьей, по имени Паганель.
Этим звучным именем шестимесячный сын Бульки обязан был, с одной стороны, Жюль Верну, а с другой — нередко повторявшемуся восклицанию: «Ну и поганый щенок!..»
С Жюль Верном меня познакомил соседский шепелявый и гундосый парень Сережка, по прозвищу «Нихнас».
Отец его, бывший акцизный чиновник, считался теперь мастером колоть свиней, — ходил иногда по приглашениям, взяв под мышку длинный, обернутый в тряпку нож и надев чиновничью с надломленным козырьком фуражку.
Семейство это известно было своей нелюдимой скаредностью. Жили они за дощатым, обитым поверху ржавой колючей проволокой забором, сквозь щели которого можно было при желании разглядеть их двор, сплошь засаженный картофелем, морковью, луком, свеклой, огурцами, петрушкой и помидорами. Грядки были у них также и в саду между деревьями. Мать Нихнаса, худая и темнолицая, постоянно топталась там, согнувшись и подбирая в подол падалицу. Южный скат крыши их дома все лето бывал сплошь покрыт нарезанными червивыми яблоками, вишней, сморщенными маленькими грушами и прочим добром. Из сарая слышалось похрюкивание, мычание и кудахтанье, а из будки выглядывал, звякая цепью, тощий, голодный пес.
