Человек, ходивший взад и вперед по подвалу, остановился над боцманом. В сумраке нельзя было разглядеть его лица. Он постоял и тихо спросил:
— Моряк?
Боцман подумал немного и сказал:
— Да.
— Коммунист? — еще тише спросил человек.
Боцман осторожно пощупал рукой внутренний карман бушлата.
— Да, — сказал он.
Человек снова зашагал взад и вперед, а другой, сидевший над боцманом, сказал:
— Эх, морская пехота, вот орлы, немец ихнего духу одного боится…
И он рассказал несколько случаев, как моряки гнали фрица и давали ему дрозда и какие это замечательные ребята — один за всех, все за одного. А боцман слушал, и ему было приятно, будто это говорили о людях, хорошо знакомых ему, а может быть, и о нем.
Они пробыли вместе день и ночь, и за это недолгое время боцман узнал еще многое. И так старался запомнить, что слышал, словно бы завтра ему тоже предстояло рвать мосты, закладывать замедленные мины, печатать листовки на самодельном гектографе и делать все то, что умели делать и делали эти люди.
А на рассвете их вывели, посадили в большую закрытую машину и долго везли, а когда они вышли, то было уже совсем светло.
Им дали лопаты, и они вырыли длинную узкую яму и стали над ней.
— Держись, браток, — сказал ему тот, что прикладывал мокрое к затылку.
— За моряков не беспокойся… — сказал Яшка.
Он еще раз оглядел все вокруг — глинистый овраг, и серебристые тополя, и золотые березы. Стояло очень ясное утро. В воздухе плыли седые паутинки, и высоко в небе пролетел на юг косяк журавлей.
Где-то впереди разливается дробная трель свистка, паровоз отрывисто гудит. Скорый «Москва — Киев», лязгнув железом, плавно берет с места. Провожающие идут рядом с вагонами и машут руками, а перрон с высокой стеклянной крышей, с киосками, и носильщиками, и с буфетчицей, наливающей пиво в кружку, медленно уплывает назад. Потом исчезают и провожающие. Поезд покачивается и стучит на стрелках. Проводник закрывает дверь вагона, свертывает потуже флажок, сует его в футляр и с видимым наслаждением стягивает с рук белые перчатки.
— Жарко в них, ну их к лешему, — говорит он, пряча перчатки в карман.
Он похож на многих старых проводников — маленький, с седыми щетинистыми усиками, желтоватой кожей и выцветшими глазами. Другой проводник, помоложе, сует в топку кипятильника щепочки. В коридоре стоят люди, курят и смотрят в окна. Какая-то женщина ведет малыша в уборную, нагнувшись и поддерживая его сзади за растопыренные ручонки. Поездное радио прокашливается и начинает: «Граждане пассажиры…»
Я прохожу к своему купе. Мои попутчики уже устроились. Двое молодых лежат на верхних полках и смотрят в окно, подперев головы руками, а третий — постарше — сидит у столика и читает сразу две книги. У него большая, тяжелая голова и густые, спутанные, как пакля, русые волосы. Когда он перелистывает страницы, я вижу его короткопалую широкую руку с искривленным мизинцем и почерневшим ногтем на указательном пальце. Он заглядывает то в одну, то в другую книгу, и теперь мне ясно, что он читает со словарем. Один из лежащих вверху свешивается с полки и говорит:
— Гле́дай, Тодор, гле́дай!
Тодор отрывается от книг и смотрит в окно. Там, в голубоватой утренней дымке, медленно уплывает назад университет. На фоне блеклого неба и ржавой зелени Ленинских гор он прекрасен, как мираж. От него нельзя оторвать глаз.
— Ху́баво, — тихо говорит Тодор. — Красиво…
Это действительно очень красиво, и я смотрю вместе со всеми, пока проводник не произносит сзади нас:
— Билетики попрошу!
Я нахожу свой билет. Проводник раскладывает на коленях билетную сумку и сует его в маленький кармашек.
— У вас, молодые люди? — спрашивает он.
Тодор молча подает три интуристовских конвертика.
— Интурист, — говорит проводник. — Понятно.
Он рассовывает конвертики по кармашкам и выходит. Тодор снова погружается в книги, двое на полках смотрят в окно. Университет уже исчез. Мимо плывет Подмосковье. В березовых рощах тлеют первые осенние искорки. Босоногий мальчик в пилотке пасет темно-рыжую корову и машет вслед поезду рукой. Я достаю из чемодана книгу и усаживаюсь поудобнее, сожалея, что не знаю болгарского языка.
Но через пять минут сверху снова свешивается голова. Парень лет восемнадцати с тонким горбоносым лицом и прозрачным пушком на верхней губе спрашивает:
— Товариш… Вы от Москва или от Киев?
— Из Киева, — говорю я.
— Ага!..
Парень думает несколько секунд и продолжает:
— А в Киеве университет тоже есть такой… хубав? Красив?
— Ну, не такой, — говорю я. — Но тоже красивый.
— Ага, — говорит он. — Это есть добре… Хорошо.
Он удовлетворенно улыбается, свешивается еще ниже и теребит волосы Тодора тонкой, совсем детской рукой с коротко остриженными ногтями.
— Внима́вай, да не па́днеш, момче́! — говорит Тодор, ударяя его книгой по руке. И добавляет, обращаясь ко мне: — Хлапа́к, неопитно момче́…
— Он сказал, что я есть мальчишка, который сосет молоко, — говорит парень. — Он у нас самый старец, понимаете? Стар, имеет тридцать пять годов… — И звонко смеется.
— Хлапа́к, — говорит Тодор, улыбаясь.
