Марк Уокер быстро заскучал на гостеприимной, высокоразвитой планете своих спасителей серематов. Одолевала тоска по дому, и угнетало бесцельное существование. Наконец ему пришло в голову сделать своей профессией то, что на Земле было его хобби, — он решил заняться кулинарией на планете, где вся еда производится синтезаторами. Упорный труд увенчался успехом — Марк поразил своим искусством не только коренных жителей Серематена, но и обитателей других планет. И был приглашен в качестве повара на планету Нийю. Это пусть небольшой, но шаг к Земле. Уокер и трое его друзей, Браук, Скви и Джордж, отправляются в полет, навстречу новым приключениям и опасностям…
У Маркуса Уокера упало суфле хирэк-тэль и никак не могло подняться. Но попыток не прекращало.
Змеевидные волокна особым образом подслащённого барииле цвета оливина, живые и активные, изящно скрученные и свёрнутые в кольца, словно черви в своём гнёздышке, проявляли чудеса стремительности в усилиях вновь придать форму занимающей немного места, всё ещё воздушной и лёгкой булке, которую Уокер соорудил из ингредиентов, выданных тройкой синхронизированных синтезаторов. Брошенный на произвол судьбы в центре сферического препаратора, заключённый в его энергетическое поле и защищённый от вредных последствий этого, он стремился поддержать видимость соблюдения кулинарного рецепта. Уокера со всех сторон окружали ароматы, источаемые компонентами изобретённого им специфического десерта. Они шли из синтезаторов, в которых все составляющие сливались и смешивались, замораживались или запекались. Если всё пойдёт как задумано, результатом должно стать кушанье, имеющее вид достаточно эффектный для того, чтобы произвести впечатление на программу контроля серематов, которая выступала в роли его наставника и судьи.
К несчастью, не всё шло как задумано.
Сияющий поток живых радужных шариков геля, которому полагалось придать суфле форму сферы, яркость и способность красочно переливаться, становился всё нетерпеливее. Подобно пчёлам, которые никак не могут прийти к согласию, где лучше всего устроить улей, они грозили рассеяться, каждый в своей собственной сфере, и вдребезги разбиться о стены препаратора. Внезапное массовое самоубийство. «Сахарное» сеппуку. Хотя пламя аккуратно плетённой лаванды, на котором еда должна была дойти до готовности, всё ещё колыхалось, казалось по-прежнему устойчивым и горело буйно-фиолетовым, излучая энергию, оно стало лихорадочно и порывисто плясать неподалёку от левой руки Уокера. Он мог лучше контролировать огонь с помощью поварской лопаточки, которую держал в правой руке, если не считать того, что ему пришлось предельно сконцентрировать внимание и применить недавно обретённые умения, дабы укротить непокорное суфле. Поскольку оно должно было стать апофеозом готового десерта, суфле нельзя было игнорировать, чтобы не спровоцировать поспешную тепловую анархию.
Но оттого, что Уокеру удалось сдержать царящий вокруг кулинарный хаос, легче не становилось. Каждое его движение записывалось и оценивалось программой серематов. Если бы его попытки контролировать десерт провалились, это не ознаменовало бы наступление кризиса. Но Уокер добился столь значительного прогресса, так продвинулся в своих занятиях, что завершение приготовления сладкого из простых ингредиентов стало для него не просто делом, а делом чести. Источником личной гордости.
Он всегда всецело отдавался делу и никогда не покидал футбольного поля. Не сдавался. Не сдался бы и на кухне, даже на такой, как эта, где вкусы и пристрастия в корне отличались от земных. В пределах этого помещения автоматические персепторы могли отключать гравитацию и корректировать температуру, но тем не менее требовался наделённый разумом наблюдатель, чтобы руководить процессом. Осуществление таких функций коренным образом отличалось от участия в обычных махинациях на Чикагской товарной бирже. Но, в конце концов, Уокер был очень далеко от Чикаго.
Не говоря уже о том, как далеко он был от Земли.
Спасённый новыми друзьями от алчных похитителей виленджи, он очутился на расстоянии неисчислимых световых лет от дома, окружённый заботой граждан высокоразвитой цивилизации, располагавших чудесными технологическими достижениями, которых любому учёному на Земле пришлось бы добиваться десяток лет, и ещё больше времени ушло бы на то, чтобы претворить их в жизнь.
Неудивительно, что Уокер быстро заскучал и стал испытывать тоску по дому.
Недолго, после спасения, передовой мир его освободителей, серематов, казался Уокеру бесконечно пленительным. В месяцы, что он пребывал на пути к их новой свободе, этот мир казался просто бесконечным. Он пришёл к осознанию того, что практически все его ощущения и проистекающая из них тоска были следствием его собственной неадекватности. Верность этого осознания никак не повлияла на улучшение его состояния.
Казалось, что каждый из его новых товарищей умудрялся жить-поживать гораздо лучше, чем единственный человек, оказавшийся среди них. К примеру, их доброжелательных и общительных хозяев одинаково пленили сила и мощь туукали Браука, утончённость и чувственность его поэзии и пения. К тому же однообразные громоподобные концерты с исполнением героических саг и традиционных ритмических плачей туукали, которые наводили тоску на Марка и его друзей, пока они находились в заключении на борту захватившего их корабля виленджи, несомненно производили неотразимое впечатление на серематов. Подмечая эту притягательность, Скви высказала своё мнение о том, что принимающая сторона вовсе не отличается прогрессивностью.