Книга включает 5 рассказов. Первый рассказ – это воспоминания о войне, о событиях, которые пришлось пережить московской девочке в возрасте от трёх до восьми лет. Три следующих рассказа повествуют о жизни московской девушки в середине ХХ века. Первый из них рассказывает о первых годах освоения целины. Студенческие отряды отправлялись на помощь по уборке урожая. Второй рассказ – это повесть о первой любви, во времени конец 50-х – начало 60-х годов. Третий рассказ переносит читателя в далёкий, почти недоступный Колымский край. Случайное участие автора в геологической экспедиции открывает своеобразную красоту этого сурового края. Следующий рассказ – о начале (в начале ХХ века) и конце жизни девочки из одного из самых живописных малых городов Латвии – К'aндавы. Время, в котором она жила, было насыщено событиями, и девочке и её семье выпало на долю пройти через них и выстоять. Последний раздел сборника ''Чувства в рифме'' – название говорит само за себя.
Начало
22-го июня 1941 года я приближалась к своему четырёхлетию. В моей памяти многое стёрто, только отдельные световые пятна в туманном пространстве.
Заводская окраина Москвы. Автозавод им. Сталина, завод ''Динамо'', 1-й ГПЗ, Велозавод, ТЭЦ, ещё какой-то закрытый завод, заводские жилые корпуса. Коммунальные квартиры, маленькие кухни, горячей воды нет, нет и ванной.
Мама сидит на комоде, вытирает с него пыль. Солнце светит в окно. Комод слева от окна. Солнечные лучики прыгают и колются в моих прищуренных глазах, вспыхивают золотым сполохом маминых, и без того рыжих, волос. Играет радио. Там что-то говорят и говорят суровым и красивым голосом. Я слушаю его красивые переливы, хотя они очень торжественно серьёзные. Но лучик щипнул меня в носу, я чихнула, и мне смешно и хорошо.
Мама замерла, обернулась ко мне, глаза её растерянные и испуганные. Она медленно откладывает тряпку, прижимает меня к себе. Война! Мне это слово ничего не говорит, но мамин испуг напугал и меня. Папы сейчас нет с нами. Я не знаю, где он. У него ласковые, голубые, как небо, глаза. Я всё время жду, что он войдёт, подхватит меня на руки, и я серьёзно ему скажу: "Здравствуй, папа! Скажи мне, где ты был?" И уж он-то обязательно мне всё расскажет.
Угрожающий рокот и глухие удары, темнота. Мне хочется разорвать этот ужас, и я кричу, звук моего звонкого сильного голоса должен заглушить этот ужас, остановить его, позвать маму. Тишина и пустота. Мамы нет. Ходят какие-то люди и дети. Меня это не интересует. Мама, где же ты? И вдруг за прутьями высокого-высокого забора – мама в платье вишнёвого цвета, её руки сквозь решётку тянутся ко мне. Я бегу к ней, руки навстречу, сквозь решётку:
– Мамочка! Я хочу к тебе! Убери эти прутья!
Мы двигаемся вдоль забора, перехватываясь руками, плачем и говорим, как любим друг друга. Я утыкаюсь в другую решётку, она не пускает меня двигаться рядом с мамой, и я кричу, кричу:
– Мамочка, не уходи от меня!
Мама успокаивает меня, что-то шепчет, но я не понимаю, я только вижу, что она удаляется от меня. Это непереносимо, ещё ужаснее, чем гул и грохот. Небо падает на меня, и всё пропадает. Горячие мамины слёзы и губы, которые целуют мои глаза, щёки, волосы. Мама! Я у неё на руках. И мы уходим по тропинке между заборами. Рядом идут несколько женщин с детьми. Темнота окружает нас, но моя рука в маминой руке, значит, всё хорошо, мне не страшно. Мы идём и идём. Я спотыкаюсь и спотыкаюсь. Мама берёт меня на руки. Светящиеся шары приближаются к группе бредущих женщин с детьми. Колонна военных автомашин, с солдатами и техникой. Колонна остановилась. Протянутые крепкие руки подхватывают меня, я взлетаю, смеюсь от ощущения полёта: так взлетала я на руках у папы. Может быть, папа тоже здесь?
– Папа, папа! – кричу я.
– Папы здесь нет. Иди ко мне, доченька.
Мама прижимает меня к себе. Машины с рёвом двигаются с места. Меня так сладко качают мамины руки. Я проваливаюсь в светлый сон, где мы все вместе: я, мама и папа. Синее, синее небо, солнышко слепит глаза, я увёртываюсь от лучика, а он догоняет меня – открываю глаза, лучик фонарика перебирается с одного лица на другое.
– Да вот, подобрали женщин с детьми, подбросим их до Москвы. Не брести же им ночью по дороге, да и бомбят ведь вокруг завода. Товарищ капитан, ну какое же это нарушение? Ведь это и есть наша забота: защищать матерей и детей.
– Ладно, я их не видел. Продолжайте движение.
Женщины переговариваются. Звучит непонятное слово: патруль. Конечно, должны были нас высадить, но и они – люди, и у них дома остались жёны и дети, и им тоже понадобится помощь.
А потом мы дома.
Из маминого рассказа:
Когда началась война, всех тут же вызвали на завод и открыли детский садик, несмотря на воскресенье. Завод – а это был Мотозавод, который потом стал называться Велозавод, за высоким и плотным забором которого и через много лет после войны что-то сильно ухало и грохотало – объявил о мобилизации, то есть выход за ворота был закрыт. О детях, сказали, чтобы не беспокоились, они в тепле и уюте.
Через несколько дней мама не выдержала и на свой страх и риск (а риск означал: трибунал) через мало кому известную дырку в заборе выскользнула наружу и побежала к детскому саду посмотреть на ребёнка. Детский сад был пуст.
Старая сторожиха сжалилась над отчаянно метавшейся матерью и под строгим секретом (иначе ей – трибунал и расстрел) сообщила, что детей вчера куда-то вывезли на автобусах, сказали, что за город, в безопасное место. Родители знать не должны (!?). Мама вернулась на завод, окольными путями пыталась узнать, куда увезли детей. Безрезультатно. Оказалось, автобусы больше суток простояли на Таганской площади. Значит, когда мама металась по детскому садику и заводу, дети сидели запертые в автобусах, голодные, мокрые, грязные и полуживые, так как еду не привозили, по нужде не выпускали. Об этом она узнала позднее от заведующей.
