Впереди зачерпывалась межпланетная материя, питающая двигатель. Ускорение было едва заметным, не больше одной пятидесятой g. Таранные двигатели использовались для долгой тяги. Ускорение будет держаться бесконечно, поднимаясь до половины нормального и разгоняя корабль почти до световой скорости.
Средняя Америка казалась синей блесткой в сопровождении двух ярких точек – белой и желтой. Еще часы пройдут, пока она со своими лунами исчезнет из виду – и много дней, пока они станут не видны даже в телескоп.
Хамид сидел здесь уже час – или два? – после того, как Тайнз показал ему его каюту.
В голове было как на брошенном поле битвы. Чудовище стало ему добрым приятелем. Человек, которого он ненавидел, оказался отцом, которого ему не хватало… а мать – безжалостной интриганкой.
«И теперь мне никогда не вернуться и не спросить, кто же ты был, любил ли ты меня на самом деле».
На лице было мокро. Что хорошо, когда нет невесомости: слезы в глазах не застревают.
Эти два года надо будет вести себя очень осторожно. Слишком многое надо узнать, еще о большем – догадаться. Что здесь ложь и что правда? В рассказе кое-что вызывало сомнение… как мог один человек оказаться так важен, как говорят Равна и Тайнз? По сравнению с трансгумами ни один человек или его эквивалент много значить не мог.
Вполне может быть, что эти двое верят в историю, которую ему рассказали. И это самая пугающая возможность из всех. Они про этого Великого Человека говорили как про какого-то мессию. Хамид читал о том, как это бывало на Старой Земле: нацисты двадцатого века, обожающие Гитлера, фанатики Афганского Джихада, строящие планы вернуть своего Имама. Вполне могло быть, что Ларри по ансиблю узнал правду. И этот Великий Человек совершил убийства тысячи миров.
Хамид с удивлением обнаружил, что смеется. «И к чему это меня приводит? Может ли клон чудовища подняться над оригиналом?»
– Над чем смеешься, Хамид? – Тайнз вошел на мостик тихо, и Хамид не заметил. Теперь он расселся на столе и на стульях вокруг Хамида. Та, которая была Болтуньей, находилась всего в метре от него.
– Так, своим мыслям.
Несколько минут они посидели молча, глядя на небо. Оно чуть колыхалось – как горячий воздух над плитой, едва заметное проявление полей, формирующих вокруг корабля таран. Хамид поглядел на Тайнзов. Четверо из них смотрели в окно, двое – на него, и глаза у них были темные и матовые, как бывали у Болтуньи.
– Ты только не думай плохо о Равне, – сказал Тайнз. – У нее с тем почти-тобой много чего было раньше. Они очень любили друг друга.
– Я так и думал.
Две головы отвернулись обратно к небу. Два года надо будет наблюдать за этим созданием, пытаться решить… но если отбросить подозрения, то чем больше Хамид видел Тайнза, тем больше он ему нравился. Как будто он и не потерял Болтунью, а приобрел еще пять ее братьев. И эта говорильная машина стала настоящей личностью.
Приятное молчание длилось. Потом та, которая была Болтунья, вытянула шею из-за стола и ткнулась головой Хамиду в плечо. Он не сразу, но погладил шерсть на ее шее. Они еще посмотрели на солнце и голубое пятнышко.
– Знаешь, – сказал Тайнз любимым женским голосом Болтуньи, – скучать я буду по этой планете. А больше всего – знаешь, по чему? По кошкам и по собакам.
