Ее темно-синие глаза были открыты, а сам взгляд устремлен вдаль, туда, где сходилась линия горизонта и нитка реки, откуда медленно поднималась в небеса, звезда Усил разбрызгивая оттенки красного, оранжевого, желтого вокруг. Безупречное по красоте лицо моей любимой сейчас выделялось едва заметной горбинкой носа и изредка подымающимися и опускающимися русыми, длинными, загнутыми ресницами окружающими широко расставленные и очень крупные миндалевидные глаза. Впрочем, я смотрел только на ее алые, пропорционально одинаковые, губы, белокурые, чуть вьющиеся до плеч волосы, удлиненную шею, нежность розово-белого оттенка кожи, и шаровидной формы, с чуть приподнятыми сосками, грудь, приметную сквозь шелковую материю оранжевой рубашки.
Я тронулся с места и едва касаясь опавшей и все покуда желтой листвы, направился к Лине, сокращая расстояние между мной и ею, и словно втягивая луч в свою левую ладонь. Опустившись на корточки подле кресла, я залюбовался колышущимися в порывах ветра белокурыми локонами Лины, не сводя взора с ее лица, не в силах сказать, как счастлив, ее видеть. И глубоко вздохнул, ощутив столь родной мне напитанный сладостью распустившихся цветов, свежестью и необычайным пряным ароматом, напоминающим горько-миндальный, терпкий вкус, запах моей любимой.
— Здравствуй, Лина, любимая моя. Я пришел попрощаться с тобой. Хочу, чтобы ты, — сказал я, и, вздев левую руку, дотронувшись до тыльной стороны ее ладони, лежащей на подлокотнике, словно окатил ее розово-белую кожу сиянием радуги луча. — Чтобы ты была счастлива.
— Только с тобой, землянин, — внезапно прозвучал ее высокий с лирической легкостью, нежный, красивый голос.
И я, резко вскинув голову, наконец-то, встретился с ней глазами. И вновь почувствовал, что знал ее не просто долгие ночи, месяцы, годы. Я знал Лину всегда с того самого времени когда впервые появился в мироздании в виде мельчайшего нейрона, личности, души или все-таки мысли. Ее глаза разом наполнились крупными слезами, и в них сверкнула синь радужек, так схожих с далью этого чудесного небосвода, раскинувшегося над нами. Пальцы моей левой руки дрогнули, и я тотчас обхватив, сжал тыльную сторону ладони любимой, прижав к ней конец связывающего нас луча, который синхронно моим движениям пустил малую зябь.
— Ты, меня слышишь? Не плачь, — чуть слышно шепнул я, боясь захлебнуться счастьем нашего общения.
Лина улыбнулась, показав верхние жемчужно-белые зубы, и также самую малость кивнула, с нежностью отозвавшись:
— Слышу. Слышала всегда. Звала тебя. Но ты так долго не приходил, что я подумала, это вновь был обман, сон и разлука наша никогда не прекратится.
— Я пришел. Пришел к тебе, любимая, — проронил я и голос мой, повысившись, задрожал, и в такт ему заколыхался луч (связывающий нас), пустив зябь радужного сияния во все стороны, не только струясь из наших сомкнутых рук, но и из головы Лины. Только от меня в сиянии фиолетового, синего, голубого, зеленого, а от нее желтого, оранжевого, красного. Эти малые волны света, отошедшие от нас, начиная от красного кончая фиолетовым, сомкнувшись, кажется, качнули на себе и голову моей любимой и все ее тело так, что она видимо для меня вздрогнула, и туго вздохнула, будто ей не хватало воздуха. И я тотчас подался вперед, упав перед ней на колени и заглянув в побледневшее лицо Виклины, взволнованно, от чувств меня обуревающих и беспокойства, проронив:
— Любимая моя, это был не сон, не обман. Я бы не посмел… Не посмел тебя обмануть, так как ты мне дороже всего на белом свете. Потому я и пришел с тобой попрощаться, чтобы ты продолжала жить и была счастлива.
Губы Лины внезапно сменили цвет с алого на серый и по ним пробежали горизонтальные полосы радуги, только трех других цветов отсутствующих во мне: красного, оранжевого, желтого. Она чуть приоткрыла рот и прерывисто выдохнув, отозвалась:
— Разве ты не понял, землянин, Ярослав, Ярушка, что я могу быть счастлива только подле тебя. Лишь тогда когда стану с тобой единым целым. Одной мыслью. А теперь, помоги мне…
Ее левая рука вскинулась вверх с подлокотника и опустилась на мое плечо. И немедля тело Лины тягостно сотряслось так, что и вовсе разом сомкнулись веки на ее глазах, и словно в последней попытке сделать вздох, приоткрылся рот. Я даже не сразу понял, почему соскользнул с макушки ее головы второй конец луча, связывающий нас, и, съехав по белокурым волосам любимой, зацепившись за подлокотник кресла, качнулся взад-вперед. И синхронно ему сползла с моего плеча ее рука так и не найдя в нем опору.
— Нет! — застонал я, понимая, что любимая умирает, и тягостно дернув головой, повалился назад, оседая на землю, покрытую чуть шелестящей опавшей листвой, выпуская из руки второй конец радужного луча и врезаясь расставленными пальцами в глубины почвы, подпушивая ее пожухлую от старости растительность.
— Нет! — закричал я, захлебываясь болью и страхом перед наступающей неизбежностью, словно забывая, что и сам мертв. Из глаз моих россыпью вырвались на щеки слезы, и в унисон моему вою боли заструились по их поверхности.
