Яська налетел на подпёртый к стене мешок – точно такой же, что принёс Колька, когда они ловили стрижа. От удара тот опрокинулся, разродившись жуткой нежитью. Это были какие-то пауки. По крайней мере, так показалось Яське в самом начале. Однако не сказать, чтобы сходство было стопроцентным. Нет, твари походили на пауков так же, как последние – на летучих мышей. Это было что-то ещё. Мёртвое, инородное, в большей степени сравнимое с недосформированными эмбрионами каких-то жутких насекомых. Необычайно длинные и тонкие лапки, причём без суставов – возможно, просто сломаны. Столб позвоночника. Хотя позвоночником это тоже не назовёшь – сплошное желе. Что-то на вроде головы насекомого, не то с рожками, не то с усиками...
Именно от последнего и сделалось по-настоящему страшно.
«Ясь, а Ясь... а я ведь тут, в голове».
Яська вздрогнул. Отрешённо поднялся на ноги. Сделал неуверенный шаг в сторону. От его тела исходил еле различимый свет – как от куска фосфора в темноте, только не зеленоватый, а голубой. Светилась слизь, которая покрывала останки жутких тварей и намертво въелась в ткань одежды.
Яська понял, что оно и впрямь изнутри – это была точная копия грудной клетки человека. Только не костяная, а вылепленная из податливого желе.
Под ложечкой что-то шевельнулось. Яська понял, что не может дышать. Он посмотрел на далёкий свет и сполз по стене на пол.
Ворота оставались открытыми – их и не думали закрывать. Показалось.
Яське было всё равно на всё.
«Ясь, а Ясь... а может поиграем в прятки? В темноте очень удобно прятаться».
9.
Плоскодонка не протекала, и они успешно сплавили её вниз по ручью к речке. Затем Колька вооружился своей лопаткой, как доблестный капитан дальнего плавания, – Яська остался на берегу для того, чтобы облегчить борт, – и лихо двинул вверх по течению к заранее обусловленному месту. Яська плёлся пешком, борясь с душевными переживаниями относительно всего случившегося в башне, попутно силясь избавиться от приставучей слизи.
Сил практически не осталось. Резервные накопления израсходовались на душевные переживания и на поиски недавнего схрона – Колька не преминул воспользоваться услугами преданного друга и тут.
Яська и не помнил толком, как ему удалось выбраться на свет. В каком-то полуобморочном состоянии он всё же добрёл до спасительного выхода и долго ползал в траве, не понимая, что вообще такое с ним происходит. Потом, не оборачиваясь, двинул к канаве и обо всём рассказал Кольке. Друг оставался непроницателен, но лишь до той поры, пока Яська не описал тварей в мешке, – Яська мог поклясться, что на Колькином лице дрогнула одна из бровей! Так бывает только в том случае, когда что-нибудь знаешь, но продолжаешь упорно молчать, как партизан. Правда осознание данности пришло к Яське значительно позже, когда он лежал на собственной кровати, силясь заснуть. Вдобавок ко всему, масла в огонь добавила Тимка...
На берегу же ручья странная Колькина реакция осталась хоть и подмеченной, но не принятой к сведению, за имением куда более насущных проблем. Если честно, Яська и не жаждал понимания. Просто хотелось выговориться, чтобы не держать рвущийся наружу ужас в себе. Но как тут выговоришься, когда страшно даже думать, а тем более, вспоминать. Особенно это приставучее «Ясь, а Ясь...» – ощущение, будто в голове и впрямь что-то копошится!
Тьфу ты!
Яська рассказал только про здоровенных дохлых пауков – он не знал, как ещё обозвать тварей. Про голос в голове, что предлагал остаться и поиграть в темноте, – не решился. Колька хоть и лучший друг, но принять Яську за психа – ему ничего не стоит. Конечно, в открытую не скажет, а вот подумать, подумает. А это пострашнее всего остального: когда друзья считают тебя двинутым, а ты сам знаешь, что все они ошибаются! Только поделать ничего не можешь. Ведь их много, а ты один.
«Как мушка в стакане чая – кричи, хоть оборись, никто не услышит! А услышат, так только выругаются».
Между собой Колька и Яська частенько в шутку намекали на неадекватность друг дружки, однако сегодня всё обстояло иначе. Под стандартное определение «псих» попадали в основном выкрутасы, направленные на то, чтобы привлечь внимание Тимки, или повоображать друг перед другом: там, на макушку дерева залезть или, скажем, речку переплыть в самом широком месте. В этих случаях Яська согласен быть психом сколько угодно, но только не сейчас.
Колька выслушал друга до конца, не перебивая, – снова странность! – после чего сухо заметил:
- И как только додумался один туда соваться? Ведь сказано же было, что это за место такое.
- Но я ведь и помыслить не мог.
- Помыслить... Оно и видно. Ну а если бы на бандюков каких напоролся, тогда что?
- На каких ещё бандюков?
- Да какая разница! Место нелюдимое, слава дурная, – а ты посмотреть просто... Да та же шпана местная поймала бы и «тёмную» устроила! Чего бы тогда делал?
Яська пожал плечами.
Позже он понял, что Колька просто так профессионально ушёл от неудобной темы, перекинув «стрелки» на обычное и естественное – на уличную шпану.
