— Видишь ли, Алексей, так уж хитро устроена психика человека, что когда на душе весело — и в голове только солнце и свет. О чём не подумаешь, всё озорное, пушистое, дружелюбное, как котёнок, что за фантиком скачет. Представил?
Алька задумался.
Александр Сергеевич молился про себя лишь об одном: только бы Алька поверил!
Алька поверил. Его тонкие губы сперва еле заметно дрогнули. Затем заблестели. На щеках выступил бледный румянец. Глаза ожили после многодневной борьбы с утратой и горем.
Алька улыбнулся, демонстрируя облегчённо вздохнувшему Александру Сергеевичу ямочки в уголках губ.
— Да, — прошептал Алька. — Я, кажется, понял…
— Это хорошо, Алексей. А теперь представь, что может нарисовать в собственном воображении человек, что день изо дня думает лишь о тьме, хотя и живёт вдалеке от неё.
— Только бяку, — Алька облегчённо вздохнул — совсем как сам Александр Сергеевич мгновением раньше. — Так значит, в космической тьме ничего нет? Ничего, кроме того, что может придумать сам человек?
— Именно так, — это была подлая ложь, за которую Александр Сергеевич корил себя и поныне. Но поступить как-то иначе именно в тот вечер он просто не мог.
Затем они сидели в обнимку и думали каждый о своём: Александр Сергеевич снова и снова взвешивал все «за» и «против»; а Алька думал о маме — сейчас, рядом с дедом это получалось как нельзя хорошо. Голова была ясной и чистой, в ней не было ничего, кроме истинной любви сына к матери.
Александр Сергеевич не мог точно сказать, каким именно образом ему удалось прочесть мысли собственного внука, особенно учитывая факт того, что сам он в тот момент думал совершенно о другом. Это был, своего рода, обмен информацией на ментальном уровне. Мыслительные волны Альки достигли сознания деда, но отчего-то не пожелали высовываться на поверхность сразу же, предпочтя дождаться наиболее подходящего момента. И Александр Сергеевич знал почему: потому что иначе он бы никуда не поехал. Да, можно было бросить всё прямо сейчас, но… появилась мёртвая Анна, а это многое изменило. Александр Сергеевич чувствовал себя предателем — именно так! Он продолжал жить, мыслить, чувствовать, в то время как его любимая дочурка пытается в одиночку противостоять неизвестности! Более того, она старается предупредить о подстерегающей опасности дорогих себе людей — отца и Альку, — а вот что станет с ней самой… Похоже, на сей счёт Анна даже не задумывалась.
Александр Сергеевич вздрогнул — он рассуждал о похороненной дочери так, будто та всё ещё жива!
«А разве не так? Ты ведь уверен, что снова увидишь её. Где-то там, в неизвестности или, на худой конец, во тьме бескрайнего космоса».
«Естественно, потому что просто так подобное не затевается. Нужно серьёзное подспорье, иначе государство никогда и ни за что не рискнёт выбрасывать на ветер столь баснословные суммы! Там определённо что-то есть. Возможно, начало новой эры! Эры, что будет лишена осточертевшей обыденности!»
«Что ж, тебе виднее… Но, вот, только, что ты станешь делать, когда всё же столкнёшься лицом к лицу с чуждой жизнью? Попросишь их отпустить Анну по добру по здорову? Или же будешь умолять, ползая перед их вожаком на коленях, в очередной раз, предлагая взамен собственную жизнь?.. Да и кто тебе сказал, что Анна именно у них?!»
«Никто. Но, по крайней мере, я знаю, чего точно не сделаю. Я не поверну назад, чего бы ни пытался внушить внутренний голос!»
«Ох, даже так!»
«Именно так. Раз мои сны перестали принадлежать только мне, тогда резонно предположить, что и внутренний голос может озвучивать мысли совершенно иных существ. И это — неоспоримый факт!»
«Это факт, подтверждающий безумие!»
«Как знать».
Александр Сергеевич застегнул поплотнее молнию комбинезона и спешным шагом направился прочь от храма, прочь от прошлого, прочь от собственных мыслей.
Аверин сидел в холле Дома Космонавтов и пытался не заснуть. Со всех сторон напирали многочисленные плакаты, вещающие на всевозможных языках, каких заоблачных высот достигла российская космонавтика всего лишь за какие-то пятьдесят с небольшим лет. В сбивающемся фокусе глаз мелькали старые газетные вырезки, чёрно-белые фотографии, непонятные таблицы и скачущие графики. От всей этой пестроты сознание затухало само собой, желая как можно скорее унестись в страну грёз, где просто не существует квадратных форм, острых углов и плоских понятий.
Аверин выругался, не почувствовав, как подбородок соскользнул с ленивого кулака, отчего многотонная голова незамедлительно рухнула вниз.
Последний месяц он практически не спал. Не получалось. То ли нервы уже ни к чёрту, то ли всему виной пресловутая смена образа жизни.
«То ли я и впрямь идейный алкоголик».
