Он ничего не ответил.
После двух месяцев ожидания мы получили отказ. Мотивировка была стандартной: «Министерство внутренних дел не видит достаточной причины для выезда этой семьи из СССР». Желание человека, разумеется, не может считаться достаточной причиной.
Мы были очень подавлены. С одной стороны, наш план сорвался; с другой стороны, мы стали «мечеными». Яша больше всего боялся, что его «разжалуют» из бригадиров. Ада страдала от колких замечаний в школе. Мне, благодаря «еврейскому характеру» типографии, нечего было опасаться: коллеги демонстрировали явное сочувствие. «Мама», правда, была настроена враждебно, но не предприняла никаких административных мер против меня. Было, однако, немало случаев, когда людей увольняли с работы после получения отказа, и они оказывались без источника заработка.
Не стану утверждать, что я была в то время пламенной сионисткой; мне больше хотелось «уйти отсюда», чем «прибыть туда». Во мне оставалась еще капелька веры в возможность «исправления» режима, но пусть этого добиваются диссиденты. Мне было уже безразлично, что произойдет в Советском Союзе. Тем более что грубое попрание «Пражской весны» танками советской армии разрушило и эту иллюзию.
Не только материальным рамкам моей жизни вновь предстояло разбиться в осколки – такое же разрушение постигло и мой внутренний мир.
Многие рижские евреи в тот год получили отказы в ответ на прошения о выезде из СССР. Власти почему-то не хотели расставаться с евреями, несмотря на то, что они преследовали их и издевались над ними на протяжении лет. Возможно, они опасались, что без евреев у них не будет козла отпущения, на которого можно взвалить вину за все провалы…
В то время как я терзалась мыслями о будущем, Яша топил свое разочарование неудавшейся попыткой алии в водке. Пока родители были с нами, он немного стеснялся их и пил в меру. С тех пор, как они уехали, он почувствовал себя вправе делать все, что захочет. А хотел он обычно только одно – пить с дружками.
Иногда, будучи крепко «под градусом», он вспоминал, что у него есть дети, и принимался их воспитывать. Требовал, чтобы они принесли ему свои школьные дневники, перелистывал их и находил иногда оценку «посредственно» или даже «плохо» – и тогда начиналось педагогическое представление. Не важно, что оценка, может быть, двухмесячной давности; он делал им выговоры и читал нравоучения, а «попавшийся с поличным» ребенок стоял перед ним и оправдывался. Много лет позже они рассказали мне, что иногда он их даже бил. У Ады развилась бескомпромиссная враждебность к отцу; Миша боялся отца и вместе с тем нуждался в нем как в образе мужчины, важном для подростка.
Я очень надеялась сохранить нашу семейную ячейку благодаря алии в Израиль: ведь там не принято сидеть после работы с дружками и пить водку. С получением отказа и эта надежда развеялась. Я знала, что мне предстоит принять трудное решение. Тянула и откладывала, так как, невзирая на все недостатки нашего брака, я очень боялась одиночества.
Но откладывать без конца было невозможно: наши отношения дошли до низшей точки падения. Яша нередко приходил домой в состоянии, вызывавшем у меня отвращение. Ко мне он относился с презрением; видимо, презирал меня за то, что я терплю его.
Друзья, с которыми я советовалась, предостерегали, что если мы разведемся, положение может стать еще хуже: ведь у него есть прописка в квартире, никто, и я в том числе, не может заставить его уйти. Будучи разведенным, он возьмет себе одну комнату и сможет делать в ней что угодно, устраивать попойки и приводить женщин. «Он будет портить тебе жизнь до такой степени, что ты сама захочешь убежать!» – говорили друзья. Я тоже боялась оказаться в такой ситуации.
Однажды вечером двое его собутыльников привели его домой, поддерживая с двух сторон, так как он не держался на ногах. Когда я открыла дверь, он просто упал внутрь квартиры. При падении расшиб себе нос, и маленькая струйка крови растеклась по полу.
От отвращения все во мне дрожало. Я сказала себе: это конец! Не могу больше. Заберет одну комнату? Пусть забирает – по меньшей мере, стена будет отделять меня от него.
На следующий день я пошла в нарсуд и подала заявление о разводе.
Хотя в Советском Союзе развод не был сопряжен с особыми трудностями, все же процедура требовала времени и терпения. Судья вызвала Яшу для беседы. Она назначила нам срок для попытки помириться. Мы даже не пытались; он, со своей вечной гордыней, никогда не делал шаг к примирению, а я тем более не намеревалась мириться. Мы не разговаривали, жили в разных комнатах.