Хотя открытого огня не было видно, пожар не был полностью ликвидирован. На земле оставалось еще множество пылающих головешек и углей, от которых искры летели во все стороны. Было ясно, что пожар может возобновиться в любую минуту.
Несмотря на это, все «кто есть кто», включая возчиков с бочками, уехали домой. Кого же оставили в лесу для наблюдения, на случай, если огонь опять вспыхнет ночью? Группу молодых девушек и женщин, включая меня, и в качестве подкрепления несколько парней, «вооруженных» лопатами. Излишне отмечать, что семьям «наблюдателей» никто не потрудился сообщить, куда делись их родственники. Ведь телефонов в домах не было, и кто вообще ожидал, что чиновники пойдут по домам извещать? К тому же начальство даже не знало имен и фамилий тех, кого они оставили в лесу, в положении, опасном для жизни.
Ночь была очень холодна. Мы разожгли костер на площадке выгоревшего леса. Время от времени мы видели в ночной темноте вспышки огня в разных местах и бежали тушить: колотили по горящим кустам еловыми ветками, забрасывали землей тлеющую траву. Не раз нам казалось, что огонь окружает нас со всех сторон. Мы были всего лишь горсткой парней и женщин в огромном лесу; если пожар возобновится во всю мощь, у нас нет никаких шансов справиться с ним.
Когда мы уже совсем отчаялись, к нам на помощь пришла природа: пошел дождь и залил оставшиеся очаги пожара. Правда, он потушил и наш костер, мы промокли и дрожали от холода, но все же встретили дождь радостными криками.
Мокрые и замерзшие, мы сидели в лесу и не осмеливались уйти: ведь никто не дал нам разрешения идти домой. Наступило утро; начальники не спешили явиться. Мы уже думали, что о нас забыли. Часов около десяти пришли бригадиры с кирпичного завода, добродушные и веселые после спокойно проведенной ночи, и соизволили отпустить нас.
Я шла по улицам села, похожая на грешницу, вырвавшуюся из ада: мое цветастое ситцевое платье висело на мне клочьями, все было черно – лицо, руки, ноги. Прохожие смотрели на меня с испугом.
Через несколько дней после пожара нас, Мусю и меня, вызвали в кабинет директора завода. Нам объявили, что срок нашей мобилизации закончился, и мы вправе уйти – «если вы не желаете продолжать работать у нас». Даже что-то заплатили в рамках «окончательного расчета».
Я была очень рада, но радость освобождения оказалась преждевременной: не успели мы опомниться, как нас вновь мобилизовали – меня, Мусю и отца моей подруги Иты – на работу в колхозе. Речь шла о том самом колхозе в поселке Малые Бугры, где прошел первый период нашей ссылки. Мобилизация была сезонной – сроком в два месяца. Ита часто подменяла отца, и мы выходили на работу вместе.
Работа, которую на нас возложили, была не слишком тяжелой. Мы должны были возить навоз из конюшни в центре поселка, в известном читателю «конном дворе», на отдаленные поля, за речкой. Мы запрягали волов в двухколесные арбы, вилами наполняли арбы навозом и ехали с этим ароматным грузом на поля, указанные нам бригадиром. Во время езды мы могли сидеть, в передней части арбы была приделана доска – сиденье для «водителя». Беда в том, что колхозники оставляли нам самых упрямых и непослушных волов, которые часто останавливались и отказывались идти дальше, а иногда, вместо того чтобы подниматься на мост, пытались входить прямо в речку. Мы научились бить их кнутами и ругать знакомыми им матерными словами, это помогало. Обеденный перерыв по колхозному обычаю длился несколько часов. Мы ели то, что принесли из дому, устраивались в тени и отдыхали. В отличие от военного времени, когда колхоз выдавал работающим пятьсот граммов хлеба, теперь нам не давали ничего. «Сельсовет вас мобилизовал, пусть он вас и кормит», – сказали нам.
Нам с Итой это было не столь важно, но Муся была в тяжелом положении. С тех пор, как она была уволена «по указанию сверху» с поста секретаря школы, у нее не было заработка, чтобы содержать себя и мать. На кирпичном заводе ей еще платили какие-то копейки, но в колхозе – ничего.
Кто знает, что сталось бы с ней и ее старой матерью, если бы не еврейская солидарность. Помните рассказ о Сигрид, молодой латышке, умершей на улице от голода и запущенности? Другие латыши, жившие в поселке, ничего не сделали, чтобы ее спасти. Судьба Муси и ее матери могла быть такой же, но еврейская община не давала людям пропасть. Несмотря на общую бедность, ни один еврей в Парабели не был брошен на произвол судьбы. Мы делились с Мусей, чем могли, моя мама содержала ее маму. Другие семьи тоже помогали.
Домой я возвращалась довольно поздно, так как сигналом к окончанию рабочего дня был закат солнца, а после работы надо было еще идти домой пешком, четыре километра. По возвращении я частенько не заставала мужа дома. Когда возвращался, от него исходил легкий запах водки. Между ним и родителями ощущалась напряженность. Я думала про себя: это неизбежно, когда все вертятся в одной комнате и нет ни минуты уединения. Будущее пугало: ведь после того, как я рожу ребенка, будет еще теснее. Мама привыкла властвовать в доме, а Яша был не из покорных.