…А ночью он присел к каминуи, пододвинув табурет,следил, как тень ложилась клиномна мелкий шашечный паркет.Она росла и, тьмой набухнув,от желтых сплющенных иконшла коридором, ведшим в кухню,и где-то там терялась. Онперелистал страницы сноваи бредить стал. И чем помочь,когда, как черт иль вий безбровый,к окну снаружи липнет ночь,когда кругом — тоска безлюдья,когда — такие холода,что даже мерзнет в звонком блюдевечор забытая вода?И скучно, скучно так емусидеть, в тепло укрыв колени,пока в отчаянном дыму,дрожа и корчась в исступленье,кипят последние поленья.Он запахнул колени пледом,рукой скользнул на табурет,когда, очнувшися от бреда,нащупал глазом слабый светв камине. Сердце было радотой тишине. Светает — в пять.Не постучавшись, без докладаворвется в двери день опять.Вбегут докучливые люди,откроют шторы, и тогдавсе в том же позабытом блюдечуть вздрогнет кольцами вода.И с новым шорохом единымрастает на паркете тень,и в оперенье лебединому ног ее забьется день…Нет, нет — ему не надо света!Следить, как падают дрова,когда по кромке табуретарука скользит едва — едва…В утробе пламя жажду носитзаметить тот порыв один,когда сухой рукой он бросит рукопись в камин.…Теперь он стар. Он все прощаети, прослезясь, глядит туда,где пламя жадно поглощаетлисты последнего труда.<p>Творчество</p>Есть жажда творчества,уменье созидать,на камень камень класть,вести леса строений.Не спать ночей, по суткам голодать,вставать до звезд и падать на колени.Остаться нищим и глухим навек,идти с собой, с своей эпохой вровеньи воду пить из тех целебных рек,к которым прикоснулся сам Бетховен.Брать в руки гипс, склоняться на подрамник,весь мир вместить в дыхание одно,одним мазком весь этот лес и камниживыми положить на полотно.Не дописав,оставить кисти сыну,так передать цвета своей земли,чтоб век спустя все так же мяли глинуи лучшего придумать не смогли.А жизнь научит правде и терпенью,принудит жить, и прежде чем стареть,она заставит выжать все уменье,какое ты обязан был иметь.<p>Дед</p>Он делал стулья и столыи, умирать уже готовясь,купил свечу, постлал полыи новый сруб срубил на совесть.Свечу поставив на киот,он лег поблизости с корытоми отошел. А черный роттак и остался незакрытым.И два громадных кулакалегли на грудь. И тесно былов избенке низенькой, покаего прямое тело стыло.<p>Рождение искусства</p>
