Развернувшись, Семен Аркадьевич с трудом преодолел десяток ступеней и нырнул в маленькую боковую дверку. Узкий технический коридор привел его к темному закулисному пространству за сценой. Худрук помедлил, привыкая к полумраку. Сердце суматошно колотилось где-то под горлом, дышалось как-то слабенько, будто мертвый, пахнущий пылью воздух не хотел проталкиваться в легкие. Сделав несколько глубоких вдохов, Семен Аркадьевич мысленно приказал себе успокоиться. На ватных ногах он прошел между боковыми кулисами и плюхнулся на забытую посреди авансцены табуретку. Противопожарный занавес был поднят. На какое-то мгновение хозяйственник взял верх над усталым больным человеком, и Форейторов уже хотел устроить допрос, кто это пренебрегает пожарной безопасностью, и почему на сцене валяется непонятная мебель, но, кроме электрика, возившегося где-то на колосниках с освещением и вполголоса матерящего софиты, поблизости никого не было. Перед худруком простирался темный молчаливый провал зрительного зала, настороженно поблескивающий табличкой "выход" в дальнем конце. По ногам тянуло вечным сценическим сквозняком. Съежившись на табуретке, Семен Аркадьевич чувствовал себя потерпевшим кораблекрушение мореплавателем. Бархатная тьма зрительного зала уже через несколько часов наполнится зрителями, неважно, крупными акулами или всякой безмозглой мелюзгой. Они прожуют и выплюнут все, что им покажут актеры и будут потом говорить, что спектакль не оправдал их ожидания, а цены на билеты непомерно высоки. А где-то, за холодной темнотой сцены, по длинным узким коридорам театра бродит вечно недовольная стая, льстиво заглядывающая в глаза и кусающая исподтишка. Есть ли смысл тратить последние крупицы здоровья на эту свору? "Спекся ты, Сема, перегорел", - вынужденно признался себе Форейторов. - "Какой из тебя руководитель? С двумя бабами справиться не можешь".
- А я вас везде ищу, - прервала его печальные размышления Василиса. - Семен Аркадьевич, дорогой, у меня есть соображения по поводу моей роли. Мне кажется, что женщина, которая не побоялась надеть мужскую одежду и притвориться ревизором, должна быть первой в мире феминисткой. Она борется с несправедливостью и разоблачает взяточников. А еще она мечтает...
Худрук смотрел на Василису глазами побитой собаки. Мечты про равноправие полов и честных женщин-чиновниц, в которые якобы верила женщина в костюме Хлестакова, и весь остальной бред проходил мимо Семена Аркадьевича, никоим образом не задевая и не царапая его своей нелепостью. Все это не столь важно, главное, чтобы сердце стучало ровно и дышалось хорошо. Сема Форейторов твердо пообещал себе, что эту постановку он как-нибудь переживет, перетерпит, а потом обязательно ляжет в больницу на обследование.
*****
Весьма талантливая, но, увы, пока не признанная актриса Вера Калюжная сидела в театральном буфете и уныло прихлебывала остывший кофе без сахара. Она специально села спиной к витрине с пирожными, но от корзиночек с кремом тянуло такой магнетической силой, что голова Веры, без всякого участия с ее стороны, все время поворачивалась в сторону витрины. За соседним столиком сидели две балеринки с бутылкой минеральной воды без газа, и это немного примиряло Верочку с унылой действительностью. Хотелось думать, что, если она продолжит и дальше издеваться над организмом, пошивочному цеху не придется расшивать вытачки на платье, в котором актриса стояла в массовке "Принцессы цирка". Балеринки обсуждали прошедший позавчера спектакль столичных знаменитостей. До Веры долетали только отдельные фразы, из которых она сделала вывод, что главная героиня была никакая, Липского жалко, потому что он играл больного и умер в первом акте, а Калинкович зря пошел в продюсеры, потому что из него получился потрясающий герой-любовник. Верочка на какое-то мгновение пожалела, что не попала на спектакль, но тут же опомнилась. Заезжие гастролеры, которые арендовали здание театра, всегда закрывали двери перед местной труппой. Не пускали ни в зал, ни за кулисы. Девочки из балета полтора часа провели в чулане со швабрами, и в зал пробрались, когда спектакль уже начался. "Ну и ладно", - подумала Верочка. - "Все равно антреприза - это сплошная халтура. Все об этом говорят". Эта мысль ее совершенно успокоила и примирила, если не со своими нынешними габаритами, то хотя бы с явным умственным превосходством перед глупышками из кордебалета. Она снисходительно посмотрела на их тонкие, как тростиночки, ручки и цыплячьи шейки.
- Слышала новость? - перед Верой на стул брякнулась чрезвычайно возбужденная хористка Ира Лисичкина. - Наш Семафор берет "Ревизора". Современная трактовка классики и все такое прочее, - она помедлила немного и выпалила: - Все мужские роли будут играть женщины и наоборот!
- Да ладно! - потрясенно выдохнула Вера.
- Да! - взвизгнула Лисичкина хорошо поставленным колоратурным сопрано, испугав буфетчицу. - Он сейчас с Васькой на сцене разговаривал. Осветитель Петя все слышал, до единого слова. Хочешь, сама у него спроси.
