Слабость Виктории Бергман полностью

Всего у нее две тысячи датских крон и больше девятисот шведских. Должно хватить на несколько дней. Шкатулка, которую она украла у Вигго, принесет, может быть, еще несколько сотен.

В комнату номер семь – там она пыталась повеситься прошлым летом – надо подниматься по лестнице.

Она шагает вверх по скрипучей деревянной лестнице, и ей любопытно, починили ли треснувшую фарфоровую раковину в туалете. Перед тем как ей в голову пришла идея повеситься, она уронила флакон духов на край раковины, и фарфор треснул до самого сливного отверстия.

Дальше все было весьма недраматично.

Крюк вывалился из потолка, и она очнулась на полу туалета с ремнем на шее, разбитой губой и сломанным резцом. Кровь она замыла футболкой.

Потом все было, как будто ничего не случилось. В туалете все осталось, как и до, не считая трещины на раковине и дыры от крюка на потолке. Неудавшееся повешение оказалось почти незаметным, не имеющим значения событием.

Она отпирает дверь и входит в номер. Как и год назад, узкая кровать стоит у правой стены, шкаф – у левой, а выходящее на Викториагаде окно все такое же грязное. Пахнет дымом и плесенью, дверь в тесный туалет открыта.

Она стаскивает туфли, сбрасывает сумку на кровать и открывает окно, чтобы проветрить.

Снаружи доносится шум машин и лай бездомных собак.

Потом она заходит в туалет. Дыру в потолке зашпаклевали, трещину в раковине заделали силиконом, и она превратилась в грязно-серую черту.

Она закрывает дверь и ложится на кровать.

Меня не существует, думает она и усмехается.

Достает из сумки ручку и дневник и начинает писать.

Копенгаген, двадцать третье мая 1988 г. Дания – страна дерьма. Свиньи и крестьяне, немецкие свиноматки и немчики.

Я – дыры, и трещины, и не имеющие значения события. На Викториагаде и на Бергманштрассе. Изнасилованная тогда немцами на датской земле. Фестиваль в Роскилле, трое немецких юнцов.

Изнасилованная теперь датско-немецким детенышем в бункере, который немцы построили в Дании. Дания и Германия. Вигго – полунемец-полудатчанин. Сын датской немецкой подстилки.

Она смеется вслух:

– Solace Aim Nut. Утешь меня, я безумна.

Как, черт побери, про это сказать?

Потом она откладывает дневник в сторону. Она не безумна.

Безумны все остальные.

Она думает о Вигго Дюрере. О Немчике.

Придушить бы его и швырнуть в бомбоубежище где-нибудь возле Оддесунда.

Родился из датской пизды, сдохнет в немецкой жопе. А потом пусть его сожрут свиньи.

Она снова берет в руки дневник.

Помедлив, начинает перелистывать от конца к началу. Два месяца, четыре месяца, полгода.

Читает:

Вермдё, тринадцатое декабря 1987 г.

Солес не просыпается после того, что он делал в бане. Я боюсь, что она умерла. Она дышит, и глаза открыты, но она не здесь. Он был груб с ней. Пока он делал это, ее голова билась о стену, и потом она выглядела как ворох палочек для игры в “Микадо”, рассыпанных на лавке в бане.

Я вымыла ее лицо влажной тряпкой, но Солес никак не приходит в себя.

Может, она умерла?

Я ненавижу его. Доброта и прощение – это не более чем еще одна форма подавления и провокации. Ненависть – чище.

Виктория пролистывает еще несколько страниц.

Солес не умерла. Она очнулась, но ничего не говорила, у нее болел живот, и она так мучилась, словно должна родить. И тут он вошел к нам, в нашу комнату.

Когда он увидел нас, у него сначала стал несчастный вид. А потом он сморкнулся на нас. Прижал одну ноздрю пальцем и высморкался на нас!

Неужели не мог просто плюнуть?!

Она едва узнает свой собственный почерк.

Двадцать четвертое января 1988 г.