Тэмсин застыла в уверенности, что Рэн попросит ее перелечь на пол, если она отзовется. Это казалось невозможным – ведьма слишком нуждалась в тепле, исходившем от кожи истока. Хотела верить, что и в самом деле ощущает запах лаванды всякий раз, когда Рэн шевелится.
Исток, вечно описывающая закаты и запахи, помогала Тэмсин заглянуть в мир, отнятый проклятием. Прикосновения Рэн дарили тепло, ускользавшее раньше. Тэмсин хотела остаться рядом – вот и лежала не шевелясь и не отвечая. Рэн ничего больше не сказала; ведьма тихонько выдохнула и пустила мысли свободно течь по кругу, мечтать и желать, пока вдохи и выдохи истока не укачали ее будто колыбельная.
Рэн проснулась, прижавшись спиной к стене; щекой она устроилась на плече Тэмсин, а их ноги переплелись. «Этого не избежать, – сказала она себе, – если двое делят маленькую кровать».
Но это соображение не могло побороть трепет в груди.
Тэмсин пахла солью и шалфеем, а кожа у нее оказалась удивительно теплой для такой ледышки. Рэн потянулась убрать волосы ведьмы с ее лица и задела пальцами ленту на шее. Бабочки в животе испарились. Исток была должником этой надменной ведьмы со всеми ее острыми гранями. Может, и нет никакой привязанности, а есть только зависть к скрытности, надменности и отсутствию интереса к кому-либо, кроме себя?
Рэн пропустила шелковистые локоны сквозь пальцы. Да, Тэмсин была сложной и резкой, но все же тратила массу сил, чтобы скрыть свои мягкость и нежность. Иногда Рэн удавалось заметить проблеск улыбки, искорку в темных глазах, вновь разглядеть человека за проклятием – ту девушку, которой Тэмсин на самом деле оставалась глубоко внутри. Ту девушку, которой ведьма могла бы стать, если бы умела любить.
Когда Тэмсин заговаривала о сестре, становилось очевидно, сколько та для нее значила до сих пор – невзирая на проклятие. Да и прошлой ночью, когда они неловко укладывались в одну постель, это почти походило на…
«Убожество», – сказала она себе, вытягивая вторую руку из-под головы Тэмсин. Ведьма глубоко вздохнула и перекатилась со спины на бок лицом к Рэн. Глаза ведьмы были закрыты, а лицо расслаблено во сне. Вне всякого сомнения, Тэмсин была прекрасна, но без вечного напряжения и злобы, которые так не покидали ее днем, она выглядела иначе. Младше. Между ней и Рэн было не больше года разницы, но ноша Тэмсин старила ее. Исток могла бы помочь, если бы только ведьма доверилась ей, но с этим, разумеется, были затруднения.
Хотелось зарыдать. Как иронично – влюбиться в девушку с пустым сердцем.
Медленно и осторожно, будто боясь потянуть мышцу, Рэн перелезла через спящую Тэмсин. Она не хотела будить ведьму и вести этот нужный, но неловкий разговор о том, что спать на одной кровати – это ничего не значит.
И это можно было бы сказать о многом из произошедшего между ними.
Она пересекла хижину и натянула ботинки отца. Когда исток представила, как он мечется туда-сюда по крошечному домику, в груди заныло. Рэн попыталась вызвать в памяти лицо папы, но, к своему ужасу, поняла, что картинка ускользает. Тэмсин уже забрала цвет его глаз. Когда отец больше не будет значить для Рэн ничего, то безмолвно исчезнет из ее памяти, став просто еще одним встречным в огромном диком мире.
Может, это и к лучшему. Куда проще забыть о потере.
Не поэтому ли Тэмсин казалась такой сломленной? Каждый день она несла память о сестре. И о той сокурснице, которая погибла из-за нее. Неудивительно, что ведьма была такой замкнутой и холодной. Ее переполняли вина, обида и страх. Вся ее жизнь напоминала ей о неудаче. О глупой детской ошибке.
Это не должно было лечь в основу характера Тэмсин. Она нуждалась в возможности простить себя и исправить содеянное. Но для этого необходимо было отыскать Марлину. Рэн взглянула на Тэмсин – та все еще тихонько сопела. Рэн стащила зеленый ведьмин плащ с изножья кровати и толкнула дверь – медленно, чтобы та не заскрипела. В темноте исток добралась до таверны, рассчитывая согреть застывшие руки о чашку горячего чая. Чай всегда помогал Рэн думать.
Этой таверне явно не хватало уюта в сравнении с предыдущей, но, как и «Горемыки», «Зыбкая снедь» была забита ведьмами. С опущенной головой Рэн скользнула на стул за одним из полупустых столов. Чай наполнил большую металлическую кружку, ароматы бергамота и кардамона дразнили нюх. Исток сделала большой глоток. Чай согревал, но не обжигал.
