— Пускай она займется ребенком. Ты должна заставить Акрама вспомнить. Это легче сделать без ребенка на руках.
Я не в силах была перенести это. Садиг принадлежал мне. Он тоже все понимал — плакал беспрерывно и успокаивался лишь у меня на руках.
Акрам начал общаться с родителями. Но ко мне был все так же безразличен. Садиг его нисколько не интересовал. Тетушка Саида пыталась напомнить, кто мы такие. Дядя Аббас говорил, что доктора в Швейцарии заверили его, мол, утрата памяти — всего лишь последствия длительной шоковой терапии, со временем память восстановится. Но это время все никак не наступало.
На второй день Мухаррама, когда я читала последние слова своей любимой
— Твое отродье постоянно вопит!
В ту же секунду вперед выступила мать Акрама. Мысли отчетливо читались на ее лице, она в смятении. Как спасти ситуацию? Как остановить Акрама, не раскрывая его тайны? Но ее сомнения побудили Акрама продолжить — и перейти черту.
— Ступай и заткни младенца! А потом возьми его и убирайся туда, откуда пришла! Забирай свое отродье — неизвестно от кого рожденное — и уматывай из моего дома!
Я испуганно прикрыла ладонью рот, колени подкосились. Мама была рядом и видела все от начала до конца. Все женщины округи слышали, что сказал мой муж. Мама помогла мне подняться на ноги.
— Довольно, Дина. Хватит. Ступай забери сына. Мы уходим домой. На этот раз — навсегда.
Я была не одинока. Со мной был Садиг. Две недели спустя, через несколько дней после Ашуры, пришел Шариф Мухаммад Чача, сообщил, что Акрам умер. Повесился в роскошной ванной наших роскошных апартаментов.
Я, вдова в девятнадцать лет, отправилась в дом своего покойного мужа, где уже собрались люди выразить соболезнования. Среди них было немало тех, кто стал свидетелем моего унижения две недели назад. Тетушка Саида, вне себя от горя, кричала и велела мне убираться вон из ее дома. Точно как ее сын. Теперь я ее понимаю. Понимаю, что делает с людьми горе. Каким жадным оно становится, когда соединяется с горечью гнева и отторжения, каким слепым в поисках человека, которого можно обвинить. Я была просто удобной мишенью — выбранной без всякой причины или оснований.
Но я была не одинока. Со мной был Садиг.
Мама умерла, когда Садигу исполнилось восемь месяцев.
Но я не была одинока. Со мной был Садиг.
К нам часто заглядывал Дядя Аббас, уговаривая вернуться под их кров. Но я лишь повторила ему то, что сказала мама перед смертью. Что Абу хотел бы, чтобы я осталась одна. Что моя жизнь принадлежит только мне и больше никому. Со мной дар Господень. Который невозможно растратить. Я и помыслить не могла, что впоследствии Дядя Аббас использует имя Господа против меня. Что он уже советовался с муллами и юристами — а все они мужчины. И те подтвердили, что Садиг принадлежит ему. Что, отлучив ребенка от груди, я потеряю права на своего собственного сына.
Но ничего подобного он не произнес вслух. Мне он сказал:
— Я не могу заставить тебя, Дина, жить вместе с нами. Хотя так должно быть. Ты достаточно страдала. Но и мы тоже. Твоя свекровь утратила разум от горя, она была несправедлива к тебе. Нам всем нужно время, чтобы прийти в себя.
Он обещал дать мне время. И дал. Больше пяти лет. Должно быть, все эти годы вынашивал планы, мучительно разрываясь между чувством вины и горем. Между тем, что должен был мне и что хотел для себя. А хотел он отобрать своего внука, который принадлежал мне, что бы ни говорил мулла.
Как ни странно, но я была счастлива в те годы. Я жила в доме, где выросла, вместе с Садигом, в обществе одной лишь Мэйси. Каждую неделю я возила Садига к дедушке и бабушке. Никогда не ограничивала их прав, как бы больно мне ни было. Хотя, конечно, предпочла бы никогда не переступать порога их дома.
Я смирилась с едва прикрытой неприязнью и нападками Тетушки Саиды. К концу годичного траура она сумела проглотить обиду и все же навестила меня, а с началом Мухаррама уговорила прийти на ее
