Окончательно сдавшись, я уступила и Умару. Согласилась выйти за него, уехать в Америку, оставив здесь все свое прошлое. Но в новой жизни зияла глубокая дыра, которую невозможно заполнить. Не скрытая от глаз, ничем не замаскированная. Я научилась сажать сад своей жизни вокруг нее. Иногда останавливаясь на самом краю и заглядывая внутрь. Часто, особенно вначале, я даже погружалась в эту мрачную яму, позволяя себе вновь ощутить боль от разлуки с сыном. Я могла бы остаться в Пакистане. Возможно, мне следовало так поступить. Но я не жалею, что уехала. Все, о чем я могла бы горевать, принадлежало другим людям.
Раскаяние в конце концов вернуло мне Садига. Но вернулся он совсем не тем мальчиком, которого я оставляла. Да и я уже не была той женщиной, у которой его отобрали, — мы стали чужими друг другу. Мой малыш рано возмужал, он был молчалив и угрюм. Жизнь, что я выстроила без него, совершенно не совпадала с его смутными воспоминаниями о матери, которая всегда принадлежала только ему.
Садиг прожил у нас всего год, так и не сумев приспособиться. Потом он уехал, все такой же чужой. Ты, Джо, живое подтверждение этому.
Стихли последние звуки моего рассказа. Умар вернулся, пока я еще говорила. Он тихонько разложил по местам продукты и удалился в свою комнату, жестом показав, что будет у себя в кабинете. Потом мы услышали, как он укладывается спать. Для меня время тоже было позднее, но, как ни странно, я не чувствовала усталости.
— А почему Садига прислали к вам? — спросила Джо. — Вам известно про несчастный случай?
Я кивнула, слегка удивившись.
— Да, я об этом знаю. Странно, что это и тебе известно.
— Он в Пакистане? — после короткой паузы поинтересовалась Джо.
— Насколько я знаю, да.
Мы добрались, кажется, до причины, которая привела ее сюда, — причины, выходящей за рамки простого желания послушать мою историю.
— Почему ты хочешь с ним встретиться?
— Я… это… это сложно объяснить. Но… то, что рассказал Садиг… я пыталась бежать этого. Связи. Очень трудно. Признать. Но теперь я понимаю, зачем это нужно. И… мне необходимо спросить его кое о чем. И кое о чем ему рассказать.
Я кивнула. Что бы это ни было, со мной она делиться не захотела.
Но я понимала ее. В конце концов, мы совершенно незнакомы.
— Я дам тебе телефон Садига.
— Спасибо. Вы с ним общаетесь? Регулярно? У вас все наладилось?
— Это зависит от того, что считать «наладилось». То, что утрачено, мы не сможем восполнить никогда. Но он очень почтительный сын. Звонит каждый месяц. Сообщает, где находится. Но я уже много лет не видела его. — Я вздохнула. — Можешь позвонить отсюда, если хочешь.
— То, что я должна сказать и о чем должна спросить, — это очень личное. Я сделаю это на месте, в Карачи. Надеюсь.
— Ты собираешься в Пакистан?
— Да.
Я почувствовала, как брови сами собой удивленно приподнимаются. И опускаются. Я взглянула на часы:
— Уже поздно. Ты живешь здесь, в Лос-Анджелесе?
— Нет, я живу в Вашингтоне.
— Где ты остановилась?
— Я собиралась поехать к родителям в Сан-Диего.
— Сейчас уже слишком поздно. Оставайся у нас, в гостевой. Когда Садиг жил здесь, это была его комната.
— Да, — согласилась Джо. — Я останусь. Спасибо вам.
— И еще, Джо. Когда ты поедешь в Пакистан, повидаться с Садигом… я поеду с тобой.
Часть 3
Анжела
Вперед, Христово воинство,
Идущее на бой…
Накануне Дня благодарения я внимательно наблюдала за Крисом. Видела, каких усилий ему стоило взять себя в руки к приезду Джо. Она навещала нас, когда Крис вернулся из Ирака, несколько месяцев назад. Подъехал его автобус — цветы, воздушные шарики, объятия и поцелуи, и Джо обнимала брата так же крепко, как мы с Джейком.
Но тогда она задержалась всего на несколько дней, недостаточно, чтобы заметить, что что-то не так. И умчалась обратно в Вашингтон, на очередное свое задание. Она не имела права рассказывать о своей работе. Но это все равно не объясняло ее замкнутости, появившейся задолго до заключения контракта с секретными службами. Перемен в Джо, совпавших с ее отъездом в колледж, не могли понять ни Джейк, ни Крис. Но я-то, разумеется, знала правду. Джо получила от меня ответы на свои вопросы, и они изменили ее. Но перемены в Крисе по возвращении из Ирака были гораздо серьезнее.
Сначала я не слишком беспокоилась, пусть осмотрится и привыкнет — как рекомендовали специальные брошюры для родственников солдат. Я полагала, что это симптомы адаптации к мирной жизни. Он просто сидел в своей комнате. Я, конечно, волновалась, но это не шло в сравнение с тем волнением, которое я испытывала, когда он воевал. С тех пор как Крис вернулся, у меня словно камень с души свалился. Да и у Джейка тоже — еще потяжелее, чем у меня.
Когда после 11 сентября Крис записался в морскую пехоту, Джейк перепугался. За сына. Он-то понимал всю опасность. А я думала об отце и тоже была сама не своя от беспокойства. Страшилась того, что война делает с мужчинами, хотя и странно было думать о Крисе так. Он ведь только мальчик. И всегда будет для меня мальчиком.
