- И то не во всех... Ты всё запомнила?
- В малейших деталях. Я же была журналисткой.
- Извини, что сломал тебе карьеру.
- Сейчас у меня есть всё, о чём я могла мечтать.
- Тогда почему ты согласилась помочь?
- Знаешь, люди иногда так делают. Помогают друг другу.
- Правда? Никогда о таком не слышал.
- Ха! А ты ради чего рисковал все эти годы своей жизнью?
- Ради себя.
- Неужели, Ян?
- Да. Ян Гольдман сражается только за Яна Гольдмана.
- Во славу Яна Гольдмана?
- И под знамёнами Яна Гольдмана...
Рыжеволосая журналистка Эмили. Я начинаю переживать за нее. Две недели уже прошло после ухода Боба с Коршуном. И после смерти Евы.
Впрочем, с Эмили всё будет хорошо. Томпсон никогда не станет мстить журналисту, даже если пострадает его должность. Моего наставника, по большому счету, привлекает возможность менять мир на свое усмотрение, а остальное - вторично. И он менял мир, вернее, пытался это сделать, старался объединить человечество и защитить его. Но ничего не вышло. Изменить всё к лучшему невозможно.
Если группа добралась до цели, а в этом я не сомневаюсь, то меня уже разобрали по косточкам и завели пару уголовных дел. Я поведал Эмили и про убийство в баре, и свою настоящую историю выживания, и о пытках Проклятых. Мы виделись после моего отстранения, перед тем, как я отправился в Московскую Бездну. Знакомые из спецслужб организовали встречу. Сидели в пустом кафе на набережной в Южной Америке, спиной друг к другу, смотрели на океан и тихонько переговаривались.
Изначально эти сведения должны были всплыть лишь после моей смерти. Пришлось скорректировать планы, чтобы обезопасить себя и группу. Теперь из убийства изгоя никто не сможет вынести значимой пользы, и, следовательно, охота прекратится...
Мы с Михо остались вдвоем. Почему он не уходит? Ждет, пока придет группа агентов и сопроводит его до уютненьких Штатов? Или окончательно помешался на изучении Люцифера? Исследования, однако, не совсем у него получаются в последние дни. Он всё мается с системой передачи энергии, рассматривая в микроскоп, как Войты растаскивают кусочки сыра. Но ничего нового так и не узнал. Может, и не сильно пытался. Ученому самому нелегко далось это время.
Я вообще предпочитаю проводить часы напролет, запираясь в комнате и рисуя. Не могу рисовать ничего, кроме лица Евы. Раз за разом я изображаю ее облик, долго смотрю на нее, затем комкаю листок бумаги и рисую заново. Горю желанием наглотаться лекарств и забыться. Только это не выход. Выхода для меня теперь нет вовсе...
