Что теперь?.. Можно ли простить то, что ей довелось вынести? Когда-то давно она не простила Лешке одну-единственную пощечину. А теперь готова простить Вовке такие издевательства?! Да, готова. Готова!!! Потому что Лешкина пощечина не была оправдана ровным счетом ничем. А у Вовки, как ни крути, были весьма веские причины. Уже одним тем, что не досталась ему девственницей, Таня дала ему повод для ревности, но это такие мелочи, такие глупости по сравнению с тем, что творилось в его голове после Любкиного вероломного предательства! Каково ему, такому странно-неиспорченному, глупо-наивному в любви, было в душе? И он ведь никогда не делился с Таней своими переживаниями, носил их глубоко в себе. Но не забыл, Таня точно знала — не забыл, не мог Дрибница так просто забыть тот страшный день! Дурачок — ему бы открыться, поговорить, рассказать ей о том кошмаре — глядишь, все вышло бы совсем иначе… А он…
Глупый, глупый Вовка! Что ты наделал?! Что натворил?! И что теперь со всем этим "наследством" поделаешь?! Разве может теперь служить оправданием тот факт, что после больницы он совсем изменился, что никогда больше не позволил себе поднять на нее руку. Мог кричать, психовать, швырять хрустальными пепельницами в стены, когда Таня выводила его из себя своим бесконечным ледяным равнодушием (показным, Вовка, милый, показным!), но никогда, НИКОГДА не позволял себе даже просто замахнуться на нее. Почему? Он понял. Просто он все понял. Что Любка — это Любка. Что Таня — это Таня. И нельзя, категорически нельзя ставить их в один ряд, нельзя по Любкиным поступкам мерить Танины. Понял. Но понял поздно. Поздно? И что теперь? А теперь она одна. Одна, одна на всем белом свете. Таня тихонько заплакала…
Выплакавшись, она поднялась на третий этаж и открыла потайной замок. Зашла в тесную звукоизолированную комнату, включила неяркий рассеянный свет. Присела на краешек кровати:
— У меня хотят отобрать цементный завод…
— Кто?
— Заместитель мэра. Вернее, его жена, но это одно и то же…
— Да, проблема. Но ты должна бороться.
— Я устала. Я больше не могу бороться, не хочу. Я ничего не хочу…
— Но если ты пришла сюда, значит, чего-то хочешь.
— Не знаю… Наверное… Я хочу, чтобы ты помог мне.
— Хорошо. Скажи, чем я могу тебе помочь?
— Ты сам все знаешь…
Ответа не последовало. Таня подождала минутку, другую, потом спросила:
— Ты меня уже не любишь?
— Разве я могу не любить тебя?
— Тогда почему ты молчишь?
— Я не знаю, что сказать. Я боюсь, что ты опять уйдешь.
— Я не уйду. Скажи что-нибудь.
— Что тебе сказать? То, что ты боишься сказать сама? Что ты жалеешь обо всем, что натворила, так же, как и я сожалею о том, что сделал с тобой. Что наигралась в месть, а теперь устала быть одна? То, что я люблю тебя по-прежнему и ни о чем не жалею, кроме того, что сам натворил? Да, я люблю тебя и буду любить, что бы ты ни сделала. Я не умею не любить тебя.
— И ты не обижаешься на меня за то, что я натворила?
— Нет, не обижаюсь. Ты не натворила, ты наказала. Ты отомстила нам всем, наказала нас. И наказала справедливо. Ты обещала убить меня и ты убила. Ты выполнила свое обещание. За что я должен обижаться?
— А что будет, если я тебя выпущу?
— Ничего не будет. То есть, будут наши первые два года. Это единственное, что я могу тебе гарантировать. А еще… Я очень постараюсь, чтобы у нас был ребенок. И, поверь мне, больше я не допущу ошибки. Прости меня, девочка…
Таня заплакала и прижалась к Вовкиной груди. Все, хватит, она так устала от всего, она вдоволь наигралась в деловую женщину. Она хочет снова быть маленькой девочкой, хочет, что бы ее баловали, холили и лелеяли. Она вздохнула со сладким стоном:
— Вовка, я так по тебе соскучилась!
— Иди ко мне, малыш, иди ко мне, моя девочка с глазами цвета осоки…
Послесловие
Замять уголовное дело оказалось совсем не сложно. Дрибница рассказал представителям органов, как его похитили совершенно незнакомые люди, как долго требовали от него отказаться от бензинового бизнеса, как не верили ему, что бензином он уже давно не занимается. Били, пытали, да он так и не перевел стрелки на супругу, не сказал им, кто нынче ведает бензоколонками. Да как, воспользовавшись однажды ротозейством охранника, сбежал из частного дома где-то под Хабаровском, как добирался домой на перекладных, избитый, оборванный и абсолютно безденежный. Живописно описал внешности мнимых бандитов, дабы переключить поиски с личности Худого. Витька, конечно, порядочная сволочь, но ни к чему ему всю жизнь скрываться от милиции. Он, в сущности, и так получил сполна. И, уж коли Таня нашла в себе силы простить Володю, то и он вроде как обязан простить бывшего друга. Может, и не простить, но, по крайней мере, отказаться от дальнейшего преследования.