— Дикси, предупреждаю, у меня дома пустой холодильник, давай, забежим в магазин? Мне необходимо заскочить домой за документами для кладбищенского начальства, а в ресторан мы уже не успеем. Наталья ждет нас на даче с пельменями и борщом. Но перекусить-то с дороги надо?
— Раз жена ждет — никаких перекусов. Будем беречь аппетит.
Визит в квартиру Артемьевых прошел в обстановке гнетущей напряженности. Майкл явно считал свое жилище убогим и стеснялся всего, что выдавало его личную жизнь. Тем более, здесь не ждали гостей и, видимо, поспешно собирались.
Раковина в крошечной кухне забита немытой посудой, на веревке под потолком сушатся полотенца, спинку кресла в комнате прикрыл ситцевый халатик в линялых цветочках. По столу, дивану и полу разбросаны книги, бумаги, ноты и даже остатки еды.
— Это Санька делает вид, что усиленно готовится к экзаменам. Он учится в музыкальном училище и сидит в Москве, пока мы копаемся на даче. И видно, до позднего вечера работает в фонотеке… Прости, — вот чистое полотенце, заметил Майкл мою свежевымытую физиономию.
В ванной, такой маленькой, что двоим просто не развернуться, были развешаны постиранные носки, какое-то белье, а из мыльницы нагло смотрел на меня крупный рыжий таракан, в то время как два его собрата помельче предпочли разбежаться.
Когда я вернулась в комнату, служившую гостиной, Майкл успел смахнуть со стола учебники и накрыть его кружевной пластиковой скатертью. Халатик жены он тоже куда-то сунул и церемонно пододвинул кресло: «Присаживайтесь, мадемуазель!»
Я плюхнулась на диван, далеко не новый, покрытый цветным ковром, и огляделась. Бог мой! Половину крошечной комнаты занимал кабинетный рояль, две стены — стеллажи с книгами, пластинками, нотными альбомами. Над роялем висели фотографии, оправленные в рамки. С одной смотрел хрестоматийно-известный композитор в белом пухлом парике, другая же запечатлела некоего отрока, поразительно похожего на господина в парике. Тот же поворот головы, упрямый взгляд, а главное — кудри! Только вместо войлочных буклей на плечи юноши падали темные блестящие локоны.
— Это Саня пошутил, — заметил мой взгляд Майкл. — Увеличил парадную фотографию: я как раз получил диплом на юношеском конкурсе скрипачей. Дело было ещё в консерватории, до того, как я оттуда вылетел. Меня дразнили Бетховеном из-за волос, но бабушка — Анна Владимировна Бережковская была убеждена, что скрипачу надлежит иметь поэтическую шевелюру и пикантное имя Микки… Может, даже из-за волос и отдала меня в класс скрипки. Я-то мечтал о виолончели.
— А это отец? — кивнула я на маленькое, явно урезанное по краям фото, скромно темнеющее в соседстве с Бетховеном.
— Нет, Дикси. Это человек, сделавший меня… И музыкантом, и диссидентом, и, в общем, человеком. Мне жутко льстило, что из консерватории мы «вылетели» вместе — мастер с мировым именем и его сопливый «приспешник» (как меня называли в разгромной статье).
— Кем же были твои родители?
— К тому времени, как я «порочил звание комсомольца», ведя «разнузданную антисоветскую пропаганду», их уже давно не было на свете.
— Вообще-то я не сильна в вопросах родства. Но выходит, что моя мать, сыновья Клавдии и ты — какие-то братья?
— Верно схватила мысль, Дикси. А сейчас вообще увидишь картину целиком. — Он достал большой лист бумаги, с изображенным цветными фломастерами генеалогическим деревом.
На верхних ветках я сразу увидела двух птичек «Микки» и «Дикси», круглые лица которых были украшены длинным носом и синими глазами, соответственно.
— Вот и я. Прямо сирена получилась, хороший художник, Майкл.
