- Меня ждет жена, - сказал я, как идиот-муж, натягивающий трусы наутро после оргии. - Это достаточно серьезная причина.
Она улыбнулась, обезоруживающая Тереза!
- Видишь, какой ты. Один день ты любишь ее, а на следующий день - меня. Разве можно любить двух сразу? Когда же ты обманываешь?
- В этом-то и весь вопрос, - сказал я, тоже улыбаясь.
Некоторое время я ничего не говорил. Даже не думал. Все, что мне оставалось, - это действовать. Действовать очень полезно, когда уже ничего не понимаешь. Пойти на станцию, сесть в поезд, повернуть ключ в замке, совершать заученные действия гораздо проще, чем непривычные. Тереза взглянула на меня.
- Бедняжка, - сказала она, - тебе надо поторопиться. А то опоздаешь на свой поезд.
Я посадил ее на раму велосипеда. Мне не очень хотелось брать ее с собой на станцию, но в то же время я не хотел упускать возможности побыть с ней до последней минуты. (А завтра ты проснешься свободным, исцеленным от любовного недуга и будешь улыбаться своими тридцатью двумя зубами. Да и можешь ли ты в самом деле вообразить, что тебе придется стареть в обществе дядюшки Бонафу и садовника с собачьими глазами?)
- Что ты сделала со своей собакой? - спросил я, нажимая на педали обратный путь был легче, дорога шла под уклон.
- Фу?
- Фу? Фу - это садовник.
- У них одно и то же имя, - ответила она.
"Она не в своем уме", - говорил Марк. Одно последнее усилие, еще пара рывков, и я в безопасности, на твердой земле.
- Моя собака погибла в тот день, когда ты уехал в первый раз. Она перебегала дорогу на Серизоль, и ее задавила машина. На этой дороге никогда не было движения.
Голос Терезы становился выше, словно Грегорианский хорал, восходящий к сводам собора. И ей удалось представить все таким образом, будто я главный виновник. С ее точки зрения собака умерла, потому что я уехал.
Искра ненависти внезапно зажглась во мне (она всегда полезна, когда собираешься кого-то бросить). Я раздул эту искру.
- Почему ты не говоришь, что в этом виноват я?
- Эти два события связаны.
- И кто умрет завтра, когда я уеду?
- Я, - сказала она тихо.
Слезы покатились по ее щекам. Совершенно неожиданно - я не заметил, как они появились. Остановив велосипед посреди дороги, я обнял Терезу, чувствуя, как ее хрупкая фигурка погружается в мое тело. "О черт! - думал я. - Если бы всего этого не было! Моя любимая, моя милая маленькая Тереза!"
Яростно сигналя, подъехала машина. Картина, конечно, была глупейшая. Я подхватил одной рукой велосипед, а другой обмякшее, содрогающееся от рыданий тело девушки и потащил обоих к краю дороги. Проезжая мимо, водитель дал пару коротких отрывистых гудков, как бы говоря: "Что, любовная ссора?" "Нет, мы не ссоримся, - мысленно ответил я ему, - мы просто умираем".
- О, Серж, я так долго ждала тебя. Я любила тебя даже прежде, чем ты появился. А теперь что мне делать? Я не смогу без тебя видеть, дышать. Я не смогу без тебя засыпать и просыпаться. Я не смогу ничего делать. Извини, - добавила она, всхлипывая, - все прошло. Извини. Я больше не буду, обещаю.
- Ты действительно хочешь на станцию?
Она кивнула, не в силах произнести ни слова.
Остальное было весьма печально. Я вновь водрузил свою амазонку на раму. Ее спина, прижавшаяся к моей груди, казалась мне тяжелейшим грузом, а мои ноги, нажимавшие на педали - не более, чем дрожащим отражением в реке. Когда мы добрались до станции, пришлось ждать у билетной кассы. Других пассажиров не было, но не было и кассира. Наконец он появился. Щелчок компостера - как печать судьбы. Платформа. Часы Аушвитц. Снова ожидание. Мы приехали на 20 минут раньше, и нам нечего было сказать друг другу.
Но Тереза все равно говорила. Она скоро оправилась. Не в ее характере было страдать. Слова медленно текли, сливаясь в неоконченные фразы. Тереза говорила об облаке, которое проплывало над станцией, она интересовалась, откуда оно прилетело и куда улетит. "Оно умрет раньше, чем достигнет гор", - сказала она. Судьба облаков занимала меня не больше, чем перемещение пауков по стене, слонов по шахматной доске ели вурдалаков по болоту.
И вдруг, когда поезд уже приближался к станции, Тереза взглянула на меня с торжествующим видом.
- Ты жалеешь, - спросила она, и ее нижняя губа дрогнула, - жалеешь, что встретил меня?
- Нет, - ответил я, - но меня удивляет одна вещь. Почему вдруг оказывается, что два человека любят друг друга?
- Они не любят, - сказала она. - С чего ты взял, что они любят?
- Перестань, Тереза!
Из-за шума поезда нам пришлось повышать голоса. Поднявшись со своим чемоданом в вагон, я осознал, что забыл ее поцеловать.
- Счастливо! - крикнул я.
