Сюзон покраснела, как свекла. Слова мои произвели на нее впечатление, я видел это, но она по-прежнему оставалась в нерешительности. На этот раз я не добился желаемого, ибо мы уже подходили к дому, но я нисколько не сомневался, что в другой раз мне повезет больше.
Едва мы вошли в дом, как тут же появился отец Поликарп. Я догадался, что он пришел отобедать с нами, поскольку знал, что Амбруаза в это время не будет дома. Не то чтобы он слишком считался с Амбруазом, но, согласитесь, лучше пусть муж отсутствует, ежели ты положил глаз на его жену.
Предвкушая зрелище, уже виданное мною накануне, я хотел, чтобы Сюзон разделила со мной удовольствие, и решил после обеда пригласить ее к себе в комнату. Если хоть что-нибудь может склонить ее к уступкам, так это как раз самое подходящее.
Монах и Туанетта, полагая нас слишком наивными, ничуть не стеснялись нашего присутствия. Я видел, как рука отца Поликарпа скользнула под стол и там — под юбку Туанетты, которая, что не укрылось от моего взгляда, раздвинула ноги, дабы обеспечить святому отцу легкий доступ к желаемому. Затем и ее рука исчезла под столом. Нетрудно было вообразить, чем они там занимаются. Они пришли в такое волнение, что уже не в силах были оторваться друг от друга, и тогда Туанетта велела нам с Сюзон пойти погулять. Я-то прекрасно понял, что означает это предложение.
Мы немедленно поднялись из-за стола, предоставив отцу Поликарпу и Туанетте полную свободу действий. О, как я завидовал той радости, что им предстояло испытать! Прежде чем дать Сюзон насладиться живой картинкой, я решил поладить с ней, не прибегая к этому крайнему средству, и посему попытался увести ее в рощицу, густая листва которой оградила бы нас от любопытствующих взглядов. Она по-прежнему не торопилась поддаться моим уговорам.
— Ах, Сатурнен, — простодушно промолвила она, — объяснил бы лучше сперва, что к чему.
— Ты и правда хочешь, чтобы я сказал?
Ее молчание было знаком согласия.
С чувством посмотрев ей в глаза, я взял ее руку и приложил к своей груди.
— Но, Сатурнен, — тревожно проговорила она, — вдруг это причинит мне вред?
— Какой вред? — насмешливо спросил я, радуясь тому, что осталось преодолеть лишь слабое сопротивление. — Напротив, невозможно вообразить ничего более приятного.
— Ты можешь сделать мне ребенка, — пробормотала Сюзон.
Такой довод несколько выбил меня из колеи. Я не предполагал, что сестра столь сведуща, и не мог дать на это удовлетворительной отповеди.
— Ты говоришь о беременности? — спросил я. — Это когда женщина становится брюхата?
Сюзон подтвердила, что как раз это она имела в виду.
— А от кого ты это узнала? Теперь твоя очередь рассказать мне кое о чем.
— Надеюсь, я могу доверять тебе, Сатурнен, но ежели ты хоть кому-нибудь проговоришься, то я возненавижу тебя до конца моих дней.
Я поклялся ни с кем не проронить о том ни слова.
— Присядем здесь, — сказала она, отказавшись пойти со мной в беседку. — А теперь я скажу тебе о том, что знаю сама. Ты рассчитывал кое-чему научить меня, но скоро тебе станет ясно, что я знаю гораздо больше твоего. Не подумай, однако, что мне не пришлись по нраву твои слова. Любой девушке лестно чувствовать, что она желанна юноше.
— Но ты же весь год была в монастыре! — вскричал я. — Не хочешь ли ты сказать, что всему тебя научили монашки?
— Я получила там немалую науку, — призналась Сюзон.
— Так не томи, сказывай скорее, — нетерпеливо подгонял я ее.
— Однажды ночью, — начала Сюзон свой рассказ, — я пробудилась от глубокого сна, потому что ко мне в кровать забралась какая-то голая женщина. Я в испуге начала кричать, но она приложила ладонь к моему рту и произнесла: «Успокойся, милая Сюзон, я не причиню тебе вреда. Не узнаешь сестру Монику?» А она была моя лучшая подруга и лишь незадолго до того надела монашескую вуаль. «Матерь Божья, — прошептала я, — почему ты здесь среди ночи?» «Потому что ты мне нравишься», — ответила она, любовно прижимая меня к себе. «А почему ты голая?» — спросила я. «Сегодня так жарко, что захотелось все с себя скинуть. И к тому же такая гроза. Разве не слышишь? Я каменею от страха при каждом раскате грома. Обними меня, дорогая моя, и давай укроемся с головой, чтобы не видеть ужасных молний. Вот славно. Ты не представляешь себе, Сюзон, как я боюсь».
Поскольку меня не пугали гром и молнии, я, как могла, утешала Монику, которая между тем втолкнула язычок ко мне в рот и терлась бедрами о мои бедра. Еще она нежно водила рукой по моим ягодицам. Спустя некоторое время я почувствовала, что она дико задрожала, и в это мгновение ноги мои увлажнились какой-то липковатой жидкостью. Моника вздыхала и постанывала, что я приписала страху перед бурей. Дабы успокоить ее, я ласкала ее все сильней, и когда ее судороги утихли, я призналась ей, что устала и хочу спать.
«И ты оставишь меня умирать от страха! — прошептала она мне на ухо. — Если ты меня покинешь, то не найдешь завтра в живых. Дай руку».
