— Но, — поспешил добавить управляющий, — великодушный пан Тиборовский, который давно ждал нынешнего счастливого дня, по случаю воссоединения сих земель отпускает всем своим людям их вины и надеется, что не станут впредь неразумно противиться его воле. Приходите, работайте, как бы каждый из вас работал на отца своего.
По команде офицера солдаты цепочкой окружили крестьян и направили оружие на толпу. Офицер выкрикнул еще какое-то слово — и солдаты, словно бездумные слепые существа, двинулись прямо на людей, не глядя на них, но угрожая задеть оружием, если они не освободят дорогу. А дорога была оставлена только одна: в имение пана Тиборовского.
Солдаты шли мерным шагом и гнали перед собой эту угрюмую толпу, чем-то похожую на косяк рыбы, захваченный сетью.
В цепи солдат Софрон искал глазами своего побратима Демьяна и не находил его.
Вот и одолел пан Тиборовский. Не принесла новая власть воли крепостным. Ну, а он, вольный человек Софрон, — куда ему деваться? Если бы не барщина! Если бы все семь дней недели он работал на себя! А может, удастся упросить пана Тиборовского?
И Софрон побрел в имение.
Дорога лежала мимо рынка. Софрон давно не был здесь, свернул на площадь и не поверил своим глазам.
Множество народу понаехало на рынок из ближних и дальних деревень. Рядами стояли возы с пенькой и льном. Никого не таясь, люди продавали мед, воск, смолу.
— А как же запрет пана? — растерянно спросил Софрон.
— Ныне пан и свое не знает куда девать, — весело отозвался разбитной купчина Фрол Силантьев. — В немцы-то дорогу панам перекрыли! Не могут больше беспошлинно бегать туда и обратно, как псы из-под ворот. Царица, небось, не их король дерьмовый!
— И кары от пана не будет? — все не верил Софрон.
— Не будет! — Купчина взмахнул рукой, точно обрубая что- то. — Не вольно стало панам смертью холопов карать. Бить — бей, без этого, ведомо, нельзя, а за смерть холопа и с пана спрос. Так-то! — подмигнул он, очень, видимо, довольный новой властью, новыми порядками.
Софрон вслушивался в знакомые, давно позабытые звуки торга, вдыхал его запахи, наблюдал суету, и торжеством полнилась его грудь, ему казалось: пришла-таки весна после долгой голодной зимы.
— А ты не станешь ли снова холсты ткать? Многие ткачи уже ладят свои станки, — вывел его из задумчивости Силантьев.
— А моего-то уж нет, — вздохнул Софрон, точно вспомнил умершего друга.
— Эх ты, не сумел уберечь!
Софрон ждал, что этот купец, который когда-то уважал его как хорошего ткача, для которого Софрон немало наткал отличного холста, предложит ему ссуду на станок. Но тот безразлично махнул рукой, поморщился, заторопился. Обернувшись, правда, крикнул:
— Если надумаешь — приходи ко мне работным человеком. Буду промысел ставить.
«Работным человеком», — с горечью подумал Софрон. Вспомнил, как живут у Силантьева его работные люди: на ногах от зари до зари, вечно голодны, ежедневно биты, а ночуют в хлеву, на соломе. Нет, работным человеком Софрон не пойдет...
Ничто в лице пана Тиборовского не указывало, что он огорчен чем-нибудь, обеспокоен. Обычным самоуверенно-небрежным тоном он приказал пану Францевичу раздобыть к вечеру денег, будучи твердо убежден, очевидно, что деньги не могут не найтись, раз они ему нужны. Затем обернулся к Софрону, который давно дожидался его.
— Ну как, женился? — спросил он, кивнув ободряюще, словно только и дожидался этой вести, чтобы порадоваться вместе с Софроном.
— Женился... на беде, — мрачно ответил Софрон. — Освободите хоть на год от барщины.
— Значит, работать не желаешь? — рассердился пан Тиборовский. — Ты, видно, ждешь, что я сам стану к сохе и буду своим горбом кормить сотню лентяев во главе с тобой?.. А бог велит каждому в поте лица добывать свой хлеб.
— Бог? — точно встрепенулся Софрон. — Да, он так велел... А когда же это пан потеет? Уж не тогда ли, когда вина пьет? Или когда забавляется со своими?..
Пан Тиборовский вскочил, ударил кулаком по столу.
— Молчи, хам!
Но тут же поймал на себе взгляд пана Яна и осекся.
— Подумал ли ты над моим советом? — обратился управляющий к Софрону. — Согласен быть надсмотрщиком в крутильне?
Софрон покачал головой.
— Так чего ты хочешь? — с издевкой воскликнул пан Тиборовский. — Может, паном стать? Или придворным ее величества? Так для этого надо быть русским дворянином. Ты же холоп, да еще и белорус!
— А пан разве не в Белоруссии живет? — спросил Софрон, притворяясь непонимающим;
— Ясновельможный пан принял православие, — скороговоркой пояснил пан Францевич, — чем поравнялся со славнейшими людьми великой империи, и отныне его имя — Ратиборов, как звали его далеких предков. Ты же только белорус.
Понял Софрон, что отныне его враги нашли не только новую фамилию для пана, но и новую позорную кличку для него вместо прежнего «хам». Но он был вольным ремесленником, его воли паны отнять не могут. Не зная, что ждет его завтра, он говорит:
— Не нужна мне ваша четверть уволоки, отказываюсь от аренды.
— С голоду помереть хочешь? — усмехнулся зловеще пан Ян. — Так сперва долги отдай.
— Какие долги? — холодея, спросил Софрон. — За мной недоимок нет.
