Рядом с дворцом, превосходя его красотой и величием, возвышался семиглавый храм с золочеными куполами. Двадцать лет строил Всеслав эту церковь, предмет его гордости и плод его ненависти. Мнилось: поднимется полоцкая София вровень с киевской, а может быть, и затмит ее величием; надеялся тогда и митрополита киевского, имевшего титул «Всея Руси», склонить на свою сторону.
Но митрополит на освящение храма, состоявшееся месяц назад, не прибыл, а прислал вместо себя игумена Стефана, настоятеля Печерского монастыря. Сей же старец, казавшийся Всеславу немощным, сонным и безразличным, в своем слове к пастве неожиданно заявил: един-де на небе бог, а на Руси православие. Един и старший брат в семье князей русских, а кто против него свару заводит, тот и против бога.
«Разве ведома тебе воля бога, старец? Кто может ее ведать?» — вспомнив эту проповедь игумена, подумал Всеслав. Колокола его Софии звучали все громче. Умелые руки отливали их, умелые руки раскачивали их ныне, и все они, каждый своим голосом, повторяли одно и то же:
«Слуги князя, его тяглые люди и челядь — все, кто живет в его вотчине, — чтите князя и покоряйтесь его воле. Един бог на небе, един храм во имя святой Софии в земле Полоцкой и един в ней князь...»
Нет, хорошо все же, что он построил этот храм. Он, Всеслав, еще потягается за киевский стол... Жестом руки князь отпустил советников. Их мнение он выслушал, решение обдумает наедине и сообщит, когда найдет нужным.
Под утро, когда посад еще спал, а ночной сторож, устав бродить по многочисленным извилистым улочкам и тупичкам, присел под стеной товарного склада отдохнуть да и прикорнул неприметно, загорелась щепяная крыша над новым бревенчатым домом Прокши-городника, загорелась сразу со всех четырех углов. Никто не мог понять, как это произошло. До речки было шагов двести, другой воды поблизости не имелось. Разбуженные светом, соседи бежали к Полоте с деревянными бадейками, железными котлами, глиняными ковшами и иной посудой, какая у кого имелась. Но дом Прокши пылал уже гудящим костром. Вокруг дома бегал почти нагой Прокша, размахивая руками, что-то бессвязно выкрикивая, и сквозь гудение костра, откуда-то из нутра его доносился женский плач и вопль дитяти.
Первым оборвался плач, затем утихли вопли. Постепенно осел и огонь, унялась его пляска. И лишь бессмысленное и суетливое бормотание Прокши все не прекращалось. Он бродил вокруг пожарища и, где еще поднимался язычок пламени, бил по тому месту железной палицей, приговаривая:
— Отдай мою жонку... отдай мою дочку... отдай мой дом...
Наступило утро. Расталкивая людей, к Прокше подошел Алипий, известный в посаде лихварь[5], опустил руку на его голое плечо.
— Полгода назад ты брал у меня куны в рез[6] сей дом рубить. Теперь отдавай.
— Где возьмет? — раздалось из притихшей толпы.
— Закон, — крикнул Алипий, не выпуская плеча городника. — Княжий закон: взял ногату — отдай две, взял полгривны — отдай полную. А нечем отдавать — дом продай, скотину, жену, сына, себя продай! Где мои куны?.. Где мой дом?.. Куда девал их, разбойник?
Много было вокруг охотников схватить Алипия за белую бороду, за тощие ноги и швырнуть в едкую золу: «Там твои куны, там и ищи». Да знали все нрав лихваря: за каждое слово хулы взыщет куну. Знали и то, что он со своих доходов давал князю десятину, седмину, а то и пятину. Потому был дерзок и смел.
Тут и тивун явился, посадский староста Ратибор. Именем князя бросил Прокше шапку, шаровары, охабень[7] от непогоды и сказал:
— Князь милость тебе подает, Прокша. Зело ты из плах и кругляков тын городить горазд. Так служи князю, он же тебя от лихвы откупает.
Послушно, еще не сообразив, что с ним деется, Прокша поплелся за тивуном.
Так стал городник Прокша закупом князя — человеком, потерявшим свободу на срок, пока не выплатит своего долга. А долг, по закону, каждый год удваивался.
Однажды Прокша пришел в вотчинную кузню — ему нужен был новый топор.
— Вот и видно правду божию, — с насмешкой встретил его Микифор. — Знал я, что вернешься.
Лет пять назад оба пришли из-под Новгорода, босые и голодные, поселились в халупе на задворках замка — князю нужны были ремесленники и он принимал всех. В первый день поручили Прокше поменять несколько венцов в здании псарни. Работу он выполнил не совсем удачно, какого-то важного пса нечаянно обидел, и в тот же день был жестоко бит. Хотел было Прокша сейчас же уходить, да тивун не отпустил, сказал, что за нанесенный князю ущерб он должен месяц отработать. По прошествии же месяца выяснилось, что за порты, харчи и халупу Прокша задолжал князю еще полгода труда.
