— И как имя князя? — спросил один из пленных.
— Глебом же зовут, — отозвался другой. Многие рассмеялись. Иные стали призывать проклятия на голову Глеба. Охранники молчали. Песня деда заставила и их задуматься. Пленные почувствовали себя словно чуточку сильнее, чуточку свободнее.
В следующую землянку певца повел охранник Иван. Дедов поводырь ослабел и не мог больше ходить. Он остался ждать его тут, улегся в узком проходе между нарами и, чтобы не мешать никому, выбрал место в тупике, где над головой тяжело ворочался побитый Иоанн. Сумку с подаянием поводырь положил под голову.
Наступила ночь.
— Это ты, Феврония? — шепнул Иоанн, едва убедился, что кругом все спят, а охранники у дверей тоже, видимо, дремлют.
— Я. — Прильнув к самому уху Иоанна, Феврония говорила: — Ножей мы в суме принесли, путы ваши резать. Раздать их надо во все землянки... Завтра будет сюда войско...
Каждый нож был тщательно обернут пучком соломы. Женщина быстро набила ими карманы Иоанна.
Вскоре Иоанн слез с нар, шатаясь, пошел к выходу. Охранник последовал за ним во двор. Вскоре они вернулись. Снова Феврония наполнила карманы Иоанна ножами, и спустя немного времени он опять беспокоил охранника.
— Что на тебя напало! — бранился охранник.
— Известно... От хорошего харчу да княжеской ласки.
Да, охраннику это было известно — многие пленные погибали именно от этой болезни. Поэтому никаких подозрений поведение Иоанна не вызывало. Там, куда он входил, можно было встретить среди ночи людей из всех землянок лагеря. И Иоанн в конце концов передал в каждую землянку по нескольку ножей, предупредив, чтобы воспользовались ими только по сигналу.
Утром с востока потянуло гарью. Запах был стойкий, несмотря на ветер: видимо, горело что-то невдалеке, горело основательно. Так ежегодно горели на Руси города и веси. Так пахла на Руси война. В стороне, откуда шел дым, в пяти верстах стояла крепость, она охраняла дорогу сюда, к Глебовым подвалам с живым золотом. Тревожное ожидание перемен уже не оставляло пленных. Недаром вещий дед среди прочих сказов пел вчера и про Русов-Оратаев, в гневе пожегших грады разбойные.
Забеспокоились и охранники.
Вот у ворот лагеря остановился гонец на взмыленном коне, пробежал в избушку к начальнику охраны. И поднялась во всех землянках суматоха. Охранники снимали путы с ног узников, а ремни на руках затягивали потуже. Так всегда готовили их к долгим переходам. Так шагали русские работные люди к пристаням на реках, либо лесными голодными дорогами до самого Минска и дальше, на юг, в знойные, недобрые страны, на бесславную, безвестную гибель.
В это-то время от землянки к землянке скоком бежал хромой малец-поводырь, у окошек останавливался, резким женским голосом, к удивлению всех, принимавших его за немого, кричал в душную темень, кишевшую людьми:
— Выходи про волю сказ послушать.
Несколько невольников бросились к выходу, столпились у дверей. Пока охранники отталкивали их, в глубине землянки двое, став один к одному спинами, резали ножами ремни на руках друг друга...
Вскорости все пленники были свободны от пут. Досками, вырванными из нар, они оттеснили в угол охранников, которые не очень даже сопротивлялись.
Лишь один из них упорно загораживал выход. Кто-то сзади, с улицы, накинул на него веревочную петлю и потянул ее. Охранник упал навзничь, а в дверях появился этот странный поводырь-хромец, который на этот раз стоял ровно, статно и звонким голосом выкрикивал:
— Выходи на волю, русский люд! На Глеба выходи!..
Охранники, узнав, что на князя Глеба идет сборное войско, присоединились к восставшим.
Войска Великого князя киевского легко овладели Дрютеском, разрушили его до основания, а заодно Минск и много соседних городов. Глебовы гриди частью разбежались, частью были перебиты. Погибли тысячи мирных жителей края, тысячи других были уведены в рабство, как взятые вместе с «богом проклятым» Глебом. Самого Глеба заточили в Киеве в темницу, где он вскоре умер.
Тем временем в низовьях Днепра, пользуясь усобицами русских князей, снова появились половецкие наездники, грабили торговые караваны, налетали на селения, охотились за «живым» товаром.
...Князь Борис только что окончил молитву, которую всегда возносил к богу по случаю счастливого пробуждения от послеобеденного сна, когда ему сообщили о прибытии боярина Якуна Ратибора. Князь торопливо провел обеими ладонями по лицу — вместо умывания, перекрестился и велел боярину войти.
Боярин явился с вестями о своем минском походе. Рассказывал подробно, откуда какие сошлись под Дрютеском воеводы и князья, во что были одеты и как вооружены, сколько каждый привел оружных людей, как неласково друг о друге отзывались и как ссорились при дележе рабов, скота, драгоценностей.
Обычно немногословный, боярин на этот раз говорил, говорил, говорил — лишь бы князь молчал. Потому что ведь может князь спросить, сколько ценностей и рабов добыл себе в том походе Якун. И хоть Якун давно научился умело обманывать князя — это было едва ли не главным его талантом, — все же лучше бы князь не проявлял ненужного любопытства.
