— Ну, старый пан давно уже в раю блаженствует! Так ведь сыновья у него подросли, дело отца достойно продолжают, — отвечал старик с преувеличенным почтением, за которым легко угадывалась ненависть к панам. — Бог приказал плодиться не только рабам, но и панам.
— И кто из сыновей пана Вершлинского берет с вас деньги за эту никудышную землю?
— Пан Альбрехт.
Альбрехт! Тот самый сопливый, подлый и злобный малец, из-за которого Трифону пришлось бежать из Полоцка. Этот хорек уже стал паном! Где справедливость?.. А Трифон долгие годы надеялся, что со смертью старого пана вся жизнь пойдет по-иному.
— Значит, смогу я пожить у вас несколько дней в случае надобности?
— Сколько угодно, — отозвался Авром-Яков.
Интересно, что думает этот старик о короле и панах? И Трифон говорит:
— В местах, откуда я иду, многие ждут прихода царя. А здесь?
— Будь осторожен, незнакомый гость, — шепнул Авром-Яков. — Вчера казнили пятерых за то, что кричали «Да здравствует царь!..» Да, здесь многие ждут не дождутся царя.
— А вы?
Старик помолчал, в раздумье ответил:
— Мой народ уже более тысячи лет обходится без царей, королей и князей... Не знаю, нужны ли они.
И кивком головы он попрощался с Трифоном.
Трифон быстро зашагал по указанной ему улице с многочисленными переулками и тупичками. Это был новый район города.
Трифон проходил мимо больших складов, откуда грузчики таскали на подводы мешки с мукой, конские шкуры, бочки с рыбой, ковши с маслом. Из длинных балаганов-мастерских, снаружи до окон засыпанных кучами стружек, обрезков кож, гончарного боя и разного иного хлама, доносились голоса подмастерьев и учеников. Заглядывая в окна домов, Трифон видел шелковые пологи на ложах из ценных пород дерева, дорогое убранство в комнатах, столы, полные яств.
Во дворе дома в два жилья, окруженного забором из узорной дубовой плашки, девушка-служанка держала на подносе шесть золотых мисочек. Она крикнула что-то в глубь двора, оттуда тесной толкущейся гурьбой примчались шестеро породистых псов. Девушка опустила свой поднос на землю, под каждую нетерпеливую песью морду подсунула по миске.
Благословил господь этот город богатством, подумал Трифон, уже забыв о слободе над свалкой. Скорей бы добраться! Верилось, что хоть каким-то краем перемены коснулись и его родных.
На святой Софии ударили в колокола, и сразу же отозвались колокольни многочисленных монастырей и церквей города, окрестных слобод и деревень. Трифон вспомнил, что начинается рождественский вечер, и зашагал быстрее. Вот уже пройден свайный мост через Полоту, осталась позади горка, за ней открылся родной Заполотский посад. На западной окраине его стоит деревенька Янковка. А может, она теперь уже Альбрехтовка?
Здесь все выглядело иначе, чем на главных улицах. Низкие, покосившиеся и замшелые дома были ободраны и жалки. Не сразу нашел Трифон свой родной дом, трижды проходил мимо, узнавая и сомневаясь. Дом был из тех, в которых могут жить лишь навечно согнутые люди. За годы отсутствия Трифона он еще больше ушел в землю, соломенная крыша расползлась, обнажив гнилые стропила. Исчез деревянный плетень, покосился и вот-вот рухнет хлев.
Наконец Трифон присел перед узким оконцем, затянутым бычьим пузырем, пытаясь разглядеть, есть ли в доме люди.
Теперь, будучи у цели своего утомительного и опасного путешествия, он не решался постучаться, страшился войти, будто предчувствовал, что из этого тесного, как клетка, жилища рабов ему вторично не вырваться.
За неделю до Рождества года 1562 по всем волостям, по всем поветам и воеводствам великого княжества Литовского и королевства Польского было объявлено: для служения в ополчении поставить с каждых восьми служб по одному человеку на добром коне. У человека должен быть панцирь, шлем, древко с копьем, флажок, меч, цветное платье, кожаный пояс и остроги — шпоры. За одну службу надлежало считать худых дымов[24] и малолюдных — четыре, добрых — два. Кроме того повелевалось, чтобы установленный тридцать лет назад, при короле Сигизмунде Первом, налог «ордынщина», предназначенный для найма татар на войну с россиянами и для уплаты дани крымскому хану, был внесен за два года вперед.
Старому Егору давно уже все равно, за какую часть службы сочтут его дом — за половину или за четверть. С тех пор, как стал он крепостным пана Альбрехта, все заботы о нем взял на себя пан. И вот в самый канун праздника пан прислал сказать старому Егору, чтобы младший сын его Захар, коему минуло восемнадцать, явился в панскую экономию, имея при себе пару новых, из кожи плетеных ходаков, которые, однако, не обувал бы, а нес через плечо.
