Серая фигура ожила и поспешила к крепости. Вскоре воин уже мог отчетливо различить длинную бороду старика.
«Чего это он пешком? Ведь у него был конь! Но он правильно поступил, уйдя от боя. Нос у него, как у лиса», — раздумывал про себя воин.
Он взглянул на дорогу. Не заметив на ней ничего подозрительного, часовой спустился по лестнице, чтоб отворить ворота.
При виде Радована парень испугался. Рубаха у старика была разорвана, колени в крови, лицо и руки в ссадинах.
— Клянусь Шетеком, не иначе, как за тобой вурдалак гнался! Ведь у тебя был конь, чего ж ты ползал на брюхе, как жаба!
— Пусть смилуются над тобой боги. Я прощаю тебе непотребные слова! Вы победили? Где Исток?
— Победили! Смотри, мы завалили ров трупами.
Радован посмотрел на груду трупов и вздохнул:
— О Морана! Где же Исток?
— Отдыхает.
— Он отдыхает, а я страдаю.
Ворча и досадуя, старик пошел искать Истока.
У костра он увидел пустые мехи, вывернутые мешки, землю, облитую вином.
— Обжоры! — завопил он и ударил ногой спящего солдата. Тот мгновенно проснулся, вскочил на ноги и в радостном похмелье закричал:
— Ха, Радован! Что с тобой?
Все проснулись. Из шатра офицера вышел Исток. Спал он плохо, рана на ноге горела огнем.
— Обжоры, все выпили! Жадюги!
— Но мы заслужили, отец! — подшучивал Исток.
— Заслужили? Словно я не заслужил в десять раз больше!
— Ты убежал, а мы дрались, и крепко дрались.
— Тебе, может быть, и кажется, что я убежал с позором, а на самом деле мой побег принес пользу.
— Пользу? У тебя, наверное, волки коня сожрали?
— Верно. Только эти волки особые.
— Особые? Какие же? Уж не по шесть ли у них ног?
Молодой воин подмигнул своему соседу, удачно поддевшему сердитого Радована.
— Брехун! Ты проблеял такую глупость, что тебе в пору надеть торбу на морду. Однако ты угадал. У этих волков было по шесть ног.
— Ха, ха, ха, — закатились все вокруг веселым смехом, требуя, чтоб Радован рассказал о волчьем ужине.
Старик помолчал. Сердитые брови его встали торчком, левой рукой он сжал бороду, потом свирепо посмотрел на солдат и выкрикнул, вложив в крик всю свою ярость и страх:
— Тунюш!
Солдаты онемели, Исток подошел к нему поближе и, весь дрожа от нетерпения, переспросил:
— Тунюш?
— Он самый! Нигде не скроешься от козлобородого! Стоит мне уснуть, я вижу его во сне, стоит мне уехать, он вьется у моих ног, как голодный пес перед хозяином. Словно за семь морей вынюхивает меня своим кабаньим рылом! И всегда он мне попадается, когда я безоружен!
— Не трать слов попусту, Радован! Говори, где ты его видел, где он! Мы немедля отправимся за ним!
— Поздно! Если б вы послушались меня вчера вечером, сидеть бы сегодня Тунюшу на колу. А это многим было бы на руку.
— Отец, сейчас тоже не поздно. Скорей на коней и за ним!
Солдаты, пылая жаждой боя, затягивали ремни.
— Поздно, говорю я вам. У вола только одна шкура, запомните это. Если б вы послушались меня, может быть, вчера вы содрали бы две: и Тунюша бы взяли, и крепость.
Лицо Истока стало серьезным. Тоном начальника, не терпящим возражений, он потребовал от старика:
— Не теряй времени! Отвечай, о чем я тебя спрашиваю!
Радован раскрыл было рот, чтоб засмеяться, но выражение лица Истока испугало его, и он поперхнулся.
— Ехал я вчера перед заходом солнца вон туда, — показал он рукой. — Конь щипал траву по пути, а я кивал головой в седле и сочинял хорошую песню. И в конце концов я, видимо, заснул. Не могу похвастаться, что я люблю ездить верхом; но уж если я оказался в седле, то мы с конем — словно одно тело. Вдруг мой вороной заржал; открываю глаза, смотрю, и желчь разлилась у меня по жилам — враз все вокруг зеленым стало. Потому что посмотрел я прямо в лицо… Тунюшу. Он сидел у костра, и с ним было пять-шесть гуннов. Кони их паслись рядом, потому мой-то и заржал. Меня злоба охватила, так бы и прыгнул с седла на Тунюша. Но опять же ни ножа, ни меча, ни кинжала за поясом. Только злоба да мужество спасли меня. Гунны вскочили, взлетели на коней и в погоню за моей лошадкой, которая понесла, — должно быть, морды Тунюша испугалась. Было так темно, что они, видно, не различили, на коне был кто или нет. И загремело-загудело по степи, а я на пузе через папоротник, да в кусты. До зари просидел в кустах — ни жив ни мертв, а гунны все не возвращались. Может быть, до сих пор меня ловят. Но я-то перехитрил их, и конь мой их перехитрил; потому что мудрость его осенила с тех пор, как я стал на нем ездить.
— В путь! — коротко приказал Исток.
Никто уже не слушал старика, который сердито жаловался на голод и жажду. Ему самому пришлось заботиться о еде и питье.
Прошло два часа.