Оказалось, что папа – инженер. Живет уже целый год в городе Лас-Вильясе и помогает кубинцам строить сахарные заводы. За это время папа очень соскучился по маме и Олешеку, и теперь они будут жить в Лас-Вильясе вместе. Там есть школа для советских ребят. «Для детей наших специалистов», – солидно сказал Олешек. Учатся эти дети отдельно от кубинских ребят, на своем русском языке, но играют все вместе. У этой общей компании есть собака. По-русски ее зовут Шарик, а по-кубински Чарик, потому что в испанском языке буква «ша» не выговаривается. А еще там есть великолепная автомобильная свалка, где мальчишки находят много интересных вещей.
Все это Олешкин папа написал сыну в письме, а мама, прочитав письмо, сказала, что надо ехать скорее. Потому что папа, судя по всему, отбился от рук и сам рассуждает, как мальчишка. Не исключено, что вместе с ребятами лазает по свалкам…
– С таким папой не пропадешь, – сказал я.
– Ага, – сказал Олешек.
– Наверно, вы вдвоем будете гулять босиком по Кубе.
– Может быть… Жалко, что не по Африке.
– Разве Куба хуже Африки? Там тоже пальмы, бананы. Тропики.
– Не в пальмах дело, – вздохнул Олешек. – Просто про Африку я думал очень давно, с самых детских пет. Когда первый раз стихи услышал
– Какие стихи?
– Ну, не знаете разве? Которые Корней Чуковский сочинил:
Вдоль по Африке гуляют,
Фиги-финики срывают.
Что за Африка!
Чудо-Африка!..
Итак, я оказался прав. В самом деле, увлечение Олешека не обошлось без Корнея Ивановича.
– Действительно, есть такие стихи, я их тоже в детстве любил… Но ведь можно и про Кубу придумать…
– Какие? – Он живо крутнулся в кресле, глаза заблестели.
– Ну, например, так…
Босиком прошелся я бы
От Гаваны до Сантьяго.
Если б только не ходил
Вслед за мною крокодил…
Выпалив эти моментально придуманные строчки, я съежился, сообразив, как они далеки от вершин поэзии.
Олешек отозвался снисходительно:
– Ничего… Но это ведь не знаменитые стихи. А те знаменитые, потому что их написал знаменитый писатель.
Во мне зашевелился восьмилетний Славка с улицы Герцена, и я отозвался тоном уязвленного второклассника:
– Да, я, конечно, не очень знаменитый, но в какой-то степени тоже писатель… И между прочим, у меня есть письмо Корнея Чуковского, в котором он хвалит одну из моих первых книжек.
– Ну-у?.. – осторожно выдохнул Олешек и слегка отодвинулся. И заново осмотрел меня своими золотисто-серыми глазами. – А можно посмотреть?
– Письмо? По оно же дома, среди бумаг…
– А книжку?
– Той книжки у меня тоже нет, она вышла семь лет назад. А другую могу показать…
Я встал и потянул с багажной сетки портфель, вызвав сонное неудовольствие Мадам. Достал книжку «Валькины друзья и паруса». Она оказалась для этого случая особенно подходящей, потому что в начале там была моя фотография. Причем не официальная, не со строгой и надутой физиономией, как это часто случается, а хорошая такая, веселая: я стою растрепанный, в распахнутой куртке и опираюсь о ствол могучего тополя. Это снял меня в шестьдесят восьмом году Саня Бабушкин, один из пятнадцатилетних капитанов «Каравеллы».
Посмотрев на фото, Олешек не мог не убедиться, что именно я написал :)ту книжку.
– Ух ты… Она про корабли, да?
– Про корабли. И про ребят, про таких, как ты… и каким был я когда-то… Подожди… – Я вынул авторучку. Она была упакована в специальный целлофановый пакетик, чтобы не потекла на высоте от смены давления. Я разорвал целлофан и написал на титульном листе: «Диме-Олешеку на память о том, как он гулял босиком по Африке. Желаю тебе так же весело и смело обойти весь земной шар и поменьше наступать на колючки». Расписался и поставил дату: «2 ноября 1972 г . Высоко над Атлантикой».
…Олешек унес книжку к себе, в свое кресло, и какое-то время они с мамой листали ее вдвоем. Потом мама выглянула из-за спинки, прижала руку к груди и наклонила голову, проявив тем самым сердечную благодарность. Я поклонился столь же церемонно, давая понять, что рад сделать приятное. И подумал: «А может, спросить Олешека, как зовут его маму? Вдруг… Полина?»
Но понял, что не решусь.
…А самолет все летел, летел в пустом безоблачном пространстве, над похожим на стиральную доску океаном… Летел ли? Может быть, повис неподвижно? Очень уж равномерное было движение, очень монотонный гул.
Стюардессы покормили нас обедом. И опять потянулись неторопливые сонные часы. Я успел написать черновик своего выступления для встречи-конференции с кубинскими писателями. Успел поругаться с проснувшейся Мадам, которая требовала, чтобы я отдал текст ей. Она, видите ли, обязана иметь у себя копии всех подготовленных речей. Я не отдал, заявив, что это не копия, а оригинал. Что же касается о б я з а и н о с т е й Мадам, то это ее проблемы.
Мадам сказала, что никогда не подумала бы, что столь безответственных молодых членов Союза писателей могут посылать за границу в составе официальных делегаций. Причем не куда-нибудь, а в страну пламенной революции, где…
Она не договорила и крепко чихнула, как бы подтверждая свое негодование. И, словно в ответ на этот категорический чих, самолет ощутимо тряхнуло.
