Папа Вихрев выволок непутевого мореплавателя из щели, медленно и глубоко вздохнул и дал ему увесистого леща по тому месту, которое на корабельном языке именуется “транец”.
Юрка потер пострадавшую часть тела и ушел на нос палубы. Там он с полчаса сидел, зыркая негодующими очами. Бородатый шкипер дядя Гриша сказал ему:
– Что, Юрос-матрос? Поимел от старпома педагогический момент?
Юрка демонстративно отвернулся. Но прозвище к нему прилипло сразу и намертво…
Внешне Роська – чертенок, состоящий из косматой головы, острых локтей и коленок и нескольких десятков синяков и ссадин. У него во дворе есть сосед – Андрюшка Сажин. На Роську он совершенно непохож – кругловатый, медлительный, тихий и на первый взгляд даже трусоватый. Казалось бы, чего общего? Но с самого начала школьной жизни они друзья-приятели, хотя и ссорятся иногда.
А если не ссорятся, то всегда вместе.
– Что Андрюшки не видать? – спрашиваю я. – Опять чего-то не поделили?
– Его из дому не выпускают, – вздыхает Роська. – Нам теперь втроем приходится воевать против четверых… Сейчас у нас перерыв…
Трое против четверых – это вам не шуточки. Я спрашиваю с сочувствием:
– Почему не пускают? Двойку схлопотал?
– Синяк он схлопотал под глаз, – объясняет Роська. – А бабушка его ни в чем не разобралась и сразу: “Больше на– улицу никогда не пойдешь!”
Для Роськи синяк – дело обычное. Но для Андрюшки…
– Как он ухитрился?
– Да вот так… Подрался с писателями…
– Что-о-о?!
– Ох… – До Роськи доходит, что я тоже имею отношение к писательской профессии. Он виновато ежится у меня под боком и торопливо объясняет: – Это не такие писатели. Это те, кто всякую ерунду на стенках пишет, мы их так зовем. Ты не обижайся…
Я все-таки слегка обижаюсь и говорю, что можно было бы придумать другое название. Роська обещает подумать.
– А что за драка была? – интересуюсь я, потому что знаю: Андрей не из тех людей, которые прут на рожон.
И слышу такую историю.
В квартале отсюда есть памятник артиллеристам береговой обороны. Это оставшийся от военных времен бетонный капонир и два корабельных орудия. Вчера три каких-то балбеса (класса из шестого!) полезли к орудиям и начали писать на щитах названия джинсовых фирм: и всякую другую ерунду. Андрюшка Сажин и еще двое ребят как раз играли там и увидели такое дело. Андрюшка первый увидел. И кинулся первый…
Он не стал вести разговоров про то, что надо уважать памятники, историю города и тех, кто здесь воевал. Не было на это у Андрюшки ни умения, ни времени. Он просто заорал:
– А ну пошли отсюда, гады! Это наши пушки!
И он был абсолютно прав. Пушки в самом деле его. И всех ребят, которые там играют и которые знают про то, как громили фашистов защитники города. Для того пушки и поставлены, чтобы ребята играли и помнили. И балбесы с мелом кинулись прочь, хотя один и успел вляпать Андрюшке по глазу.
Мне в голову приходит наконец простая догадка: Роська знает эти подробности явно не понаслышке. Эту догадку я высказываю вслух, и Роська со вздохом соглашается:
– Ага… Рубашка немного порвалась тогда…
– А мама как отнеслась к этой истории?
– С пониманием, – скромно говорит Роська. – Она ведь у меня справедливая… Ой, вон она идет!
В сумерках уже трудно разглядеть прохожих, но кто же не узнает свою маму!
Роська срывается маме навстречу. Я тут же убеждаюсь, что она действительно относится к сыну с пониманием, но понимает кое-что по-своему.
– Ты что, еще дома не был после школы? – спрашивает она, уклоняясь от излишне горячих объятий.
– Нет, я был… маленько.
– Так “маленько”, что не было времени переодеться? Так и носишься с часу дня до вечера?
Роська в самом деле “носится” в школьной рубашке, даже галстук не снял. Он озабоченно переступает тощими ногами в съехавших светлых гольфах. Потом быстро оглядывается на меня. Но я отодвигаюсь в полный мрак– под ветки акации с громадными высохшими стручками (они тихонько скрежещут, как жестяные). Роськина мама – человек настроения, под горячую руку может попасть и мне. А потом нас обоих с Роськой загонят домой. Его – готовиться к школе, меня – пить чай.
– Ты хотя бы пообедал? – спрашивает мама Роську строго, но без особой надежды.
– Ага. В школе…
– А уроки?
– Я сделал. Тоже еще в школе,
– Все?
– Ага. Почти…
– Ах “почти”! Кстати, почему Клавдия Ивановна опять зовет меня завтра в школу? Мне звонили…
– Ой, это не из-за меня! Это в родительский комитет насчет ремонта…
– Знаю я этот ремонт. Ну-ка марш домой.
– Мам…
– Что “мам”? “Мам” за тебя будет делать домашние задания?
– Ну, я же скоро! Мы сейчас додеремся!.. А то нас и так всего трое! Ну, ма-ма… Ты у меня хорошая… – Он умеет мурлыкать и подлизываться.
– Нечего тут ворковать. “Хорошая”…
– Мамочка, ну всего пять минут…
Роська знает, что, где пять, там и пятнадцать. А там и полчаса. Мама это знает не хуже его. Она из тех мам, которые в свое время вместе с мальчишками рубились на деревянных мечах. Но, с другой стороны, уроки это – дело первостатейной важности. Сначала уроки, потом уж забавы, кто этого не знает? Кто с этим спорит?
