«Прими дружеские поздравления в день твоего рождения. Завидую тебе, много говорим о полярниках. Приятно иметь друга моряка. Митя».
Каждая радиограмма встречалась дружными аплодисментами.
Геннадий не мог справиться с переполнившим его чувством благодарности. Он встал, отодвинул свой нетронутый стакан и, волнуясь, заговорил:
— У нас в семье не было заведено отмечать день рождения. И это мои первые именины в жизни. Я попал на теплоход по нужде и мало думал о море. Но то, что мой день рождения отмечается не где-нибудь, а в полярном море, поворачивает мою жизнь навсегда к морю. Я уже полюбил море и твердо решил навсегда остаться с вами...
— Спасибо, Гена! Спасибо, племянничек, — сказал захмелевший Иван Демидович. — Рад я, что полюбилось тебе наше морское дело. Но это не все.
Иван Демидович предостерегающе покачал узловатым указательным пальцем.
— Теперь старайся, чтобы наше дело тебя полюбило.
Потом матросы запели «Варяга». А за «Варягом» одна за другой понеслись над волнами морские песни. От них тепло становилось на сердце молодого матроса.
После ужина Геннадию захотелось побыть одному. Он ушел на палубу и укрылся за надстройками на корме. Но и здесь нашла его песня. Это была хорошая, созвучная с его настроением песня:
Я знаю, друзья, что не жить мне без моря, Как море мертво без меня...
Теперь Геннадий смотрел на море по-новому. Оно расстилалось необъятное, спокойное и манящее...
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Уже несколько дней в море тихо. Чистое небо поднялось высоко, и кажется, что большое золотистое солнце свободно ходит под необозримо высоким куполом. Морские дали тоже раздвинулись. Далеко видно, но море по-прежнему пустынно, до самой голубой линии горизонта ни дымка, ни паруса.
Забирая круто на юго-запад, «Полярный» возвращается в Северный порт. Машины работают ровно, без перенапряжения. Море спокойно, и теплоход идет не качаясь, будто утюг скользит по мягкому зеленому бархату. Только за кормой от двух винтов остается вся в осколках солнца широкая длинная дорога.
В одной полосатой тельняшке с высоко засученными рукавами Геннадий размашисто драит палубу юта. Теперь он не рулевой, а снова палубный матрос.
В первый день было обидно.
— Когда худо, так к штурвалу, — сказал он боцману, — а как на корабле стало легче, так опять на палубу.
Боцману не понравилась заносчивость Геннадия, и он не очень любезно ответил:
— Тебя к штурвалу поставили не за твои заслуги, а за выносливость твоего организма. Не болеешь ты в море. Раньше даже палубный матрос становился хорошим моряком только на третью навигацию. Вы теперь все грамотные, можете стать и раньше, но не в первый же рейс.
Раздумывать об этом пока было некогда, и Серов успокоился. Корабль шел в порт. Теперь это его корабль, и ему хочется, чтобы «Полярный» вернулся с рейса красивым и чистым.
У Геннадия стало больше сноровки и сил. Почти небрежным жестом он бросает ведро за борт и одним рывком выхватывает его на палубу, широко разливает воду-и старательно трет палубу шваброй.
Снизу поднялся боцман, подошел к матросу.
— Стараемся, Иван Демидович, — весело крикнул Геннадий.
Боцман прошел по вымытой палубе и как там, на реке, два раза повернулся на месте. На палубе остались лишь тонкие узоры из завитков чистой воды.
— Понял, как надо? — подмигнув Геннадию, сказал боцман.
— С вами поймешь. Сколько раз в пот вгоняли.
— Не вижу, чтоб мокрый был.
— Так привык же, Иван Демидович.
— То-то. Трудно, когда не знаешь, а если знаешь — какой труд. Садись, отдохни.
— Ничего, я постою.
— И то правда. Молодой, рано уставать. Потом — естественное положение человека стоять, а сидеть — это он сам придумал.
Боцман достал линьки и заставил матроса вязать морские узлы, сказав, что это ему сейчас нужно. Геннадий завязал прямой узел.
— Это на малую тягу, — сказал боцман н отложил в сторону. — При сильной тяге его потом трудно развязать.
— Ну, тогда рифовый. — И Геннадий легко связал вторую пару линьков.
Тут один конец линька заделывается так, что потом, когда приходила надобность, можно было потянуть и развязать узел.
Разохотившийся Геннадий приготовил две удавки, шкотовый и брамшкотовый узлы. Боцман довольно покрякивал. Но когда Геннадий сдал вахту и ушел обедать, Иван Демидович развязал все узлы. Они ему были не нужны. Это он незаметно тренировал Геннадия.
На следующий день к полудню над кораблем появились чайки, а вскоре впереди с моря поднялись изломанные очертания берега.
В порт пришли в сумерки. Это были первые дни с летними сумерками. После сплошного полярного дня казалось, что это не солнце закатилось за низкий морской горизонт, а легкая тень Столовой горы легла на бухту.
На кораблях, на причалах, в домах поселка вспыхнули и ярко отразились в бухте электрические огни. И сразу все ясно услышали, как на берегу, попыхивая дымком в побледневшее небо, гулко работала электростанция. Осветился огнями и «Полярный».
То, что теперь отчетливо прояснилась граница дня и ночи, всех успокаивало. Начиналась нормальная жизнь с ее устойчивым порядком.
