– Проблемы? – спрашивает Конон, но теперь у него в голосе слышно колебание, и двое смотрят друг на друга – очень уж, сука, долго. Волоски у меня на шее встают по стойке “смирно”, и кровь пульсирует, потому что теперь в воздухе не только пыль, но и близкая драка – так и чувствую ее на языке. Но затем Конон смотрит в пол, снова откашливается и сплевывает, а потом улыбается – можно сказать, что тепло.
– Эх, не обращай внимания, Гелон. Голова от этой жарищи кругом, вот я и не в духе.
Гелон кивает и дает ему бурдюк. Конон отпивает чуть-чуть и с силой проглатывает.
– Нам нужны деньги, – говорит Гелон. – А это хорошая работа. Афинская. Продашь без проблем.
Теперь Конон присматривается к броне. Ему ни в жизнь не выковать ничего лучше, но по его нахмуренным бровям так не скажешь.
– Неплохо, – говорит он наконец. – Но я ничем не могу помочь. Гелон, правда я хотел бы, но она мне не нужна. Спрос сейчас на сиракузскую броню. С нашей символикой. Без сов этих гребаных. Пришлось бы плавить и перековывать, а у меня и так бронзы навалом. Я не смогу заплатить больше себестоимости. Я вас просто ограблю.
Гелон поражен:
– Неужели никто не заинтересуется?
Конон старательно изображает раздумье. Конечно, он скажет “нет” – но вдруг его лицо меняется и зубы обнажаются в собачьей ухмылке, будто дворняга почуяла нежданное угощение:
– Вообще есть один мужик. Неделю назад купец-иноземец объявился. Он, оказывается, коллекционирует то, что осталось после войны. Неважно, с какой стороны. Может, ему сбыть получится.
– Где нам его найти?
Конон пожимает плечами:
– Его корабль стоит у пристани. По крайней мере вчера стоял. Его не проглядишь. Единственный купеческий корабль с тараном, да еще с афинским. Говорят, заплатил ныряльщикам, чтоб достали с затонувшего корабля в Большой бухте.
Глаза Гелона несколько светлеют:
– Спасибо, Конон.
Мы уходим, взвалив мешки с броней на спины, но вдруг Конон кричит нам вслед:
– Стойте!
Останавливаться в такую жару хуже, чем идти, и я тихонько его матерю.
– Не чистите броню.
– Что, прости?
– Вы можете подумать, что это все надо почистить да отполировать, но не стоит. Мужик этот взыскательный. Говорят, хочет, чтобы военные вещицы оставляли как есть.
– В смысле, с кровью и другими пятнами? – спрашивает Гелон.
– Именно, – говорит Конон.
– Охренеть, – говорю. – Ты к кому нас отправил?
Конон хмурится:
– К богатому покупателю я вас отправил.
– Спасибо, Конон, – говорит Гелон.
Мы выдвигаемся. Тащим барахло, а по спинам у нас бежит пот, соленый и изобильный. Когда становится слышно море, Гелон останавливается, выкладывает броню и клинки на камнях, бранится. По пути к Конону мы отдраили и отполировали каждую вещицу. Казалось разумным, что за блестящий нагрудник дадут больше, чем за замызганный.
– Бля, – говорит Гелон.
– Смотри. – Я показываю на какое-то янтарное пятно с обратной стороны одного из поножей. – Многообещающе.
Гелон приглядывается и покачивает головой:
– Не хватит.
– Ну откуда нам было знать? И вообще, мне этот коллекционер не нравится. Стремный он какой-то, и…
Слова умирают у меня во рту. Гелон вытащил из кармана – или из кучи, я не понимаю, – нож, и делает на своей левой руке надрез.
– Ты с ума сошел?! Не надо!
Появляется капля темной крови и плюхается вниз, растекается по шлемам и мечам. Потом выступают еще, и падают все быстрее, пока не получается почти что поток, и мечи со всем остальным будто оживают, расцветают красным.
– Ну все, хорош.
Я отрываю от своего хитона рукав, чтобы перевязать, но он меня отталкивает. Воняет железом; Гелон бледен. Кровь выплескивается снова, мочит песок; он отбирает у меня ткань, и я помогаю ему замотать рану, покрепче замотать.
– Ты себя так угробишь. Никакая пьеса такого не стоит.
Гелон улыбается. В первый раз за долгое время – и, хоть я и перепугался, чувствую оживление. Улыбка такая убежденная, словно чувство, которое ее породило, растет из знания, и он хватает меня за руку и сжимает. Он сильный, зараза; мне больно, но я ничего не скажу. Пусть будет больно – я чувствую дружбу.
– Мы же поэзию творим, – шепчет он. – Чего она стоит, если все легко?
Он дает мне мех, и мы попиваем вино, ожидая, когда кровь высохнет.
