Лицо у него жуть какое бледное, а голос, если не дрожит, то точно подрагивает.
– Угу, – говорю я.
Команда желает нам доброй ночи, и мы спускаемся по лестнице и спешим прочь от корабля, но не успеваем пройти и пары шагов, как голос коллекционера кричит нам вслед. Я не хочу останавливаться, но Гелон заставляет.
– Доброй ночи! – говорит коллекционер. – Чувствую, что мне понравится с вами работать.
Коллекционер машет нам рукой, и Гелон машет в ответ, а потом происходит что-то странное. Команда поднимается на ноги, и они машут нам, крича: “Доброй ночи!”, как послушные дети.
– Эй, что за херня?
– Маши, – говорит Гелон.
Мы долго машем, а потом оборачиваемся и быстро уходим от пристаней и обратно в сам город, не говоря ни слова. Только дойдя до перекрестка близ Ахрадины, Гелон говорит:
– Протяни руки.
– Зачем?
– Ну протяни.
Я протягиваю, и Гелон достает мешочек, перевязанный веревочкой. Не может развязать, рвет ее зубами. Золотые монеты сыплются мне в ладони, пока не собираются в блестящую груду.
– Охренеть, – говорю. – Это что значит?
– Продюсер, – отвечает Гелон, улыбаясь. – У нас есть продюсер.
– А…
Странно – прямо сейчас у меня в руках больше денег, чем за всю мою жизнь. У меня в ладонях лежит жалованье гончара за много лет, но все, о чем я могу думать, – то, что мы оставили на корабле. И я спрашиваю Гелона, правда ли это. Там был бог?
Улыбка сходит с его лица.
– Бог или нет, а?
Он поднимает взгляд на небеса, и глаза у него становятся серебряными от лунного света. Они сияют, будто он решил, на хрен, богом сделаться, и мне вспоминается старик со своей песней, потому что потом луна скрывается за тучей, и он такой же, как прежде.
– Да, – говорит он тихо. – Там, на корабле, был бог.
Раз – и мы при деньгах. Я вдруг осознаю, какие мы были дураки. Режиссеры без продюсера – все равно что корабль без паруса; для театралов деньги – как ветер для мореходов, а до этого момента у нас их ни хрена не было. Туренн – так странно зовут нашего продюсера – считает, что поставить пьесу с афинянами – блестящая идея. Театр его, видите ли, всегда завораживал, но все это лицедейство ему казалось очень уж поверхностным, очень уж безопасным, и вкладывать деньги не хотелось. А теперь, с нами, он наконец-то нашел зрелище по душе. Если честно, сомневаюсь я немного в Туренне, и говорит он страннейшие вещи, но он – богач и понимает в таланте, а нам пока большего и не надо.
Мы с Гелоном сразу беремся за практические вопросы. Такие, которые давно откладывали, потому что знали, что на ответы у нас денег не хватит. Взяв кувшин катанского красного, мы пробегаемся по этим вопросам и четко говорим, что нам нужно, если мы хотим все сделать как следует.
Маски и костюмы для хора и главных актеров – всего двадцать человек.
Декорации – учитывая, что мы будем в карьере, о крыше и сцене можно не волноваться, и о скамьях тоже, но точно есть место для задника-двух, можно их опереть на камни.
Музыка – не обязательно дифирамбы какие-то, но все равно. Трагедия без мелодии – как солнце, которое не греет: мертвая, такая, что после нее ничего не вырастет. Под музыку идут на войну. Под музыку отправляются в путь к лучшим берегам, ведут корабль по бескрайней синеве. Даже сердца у нас бьются, подчиняясь некоему ритму, и режиссер, который этим пренебрегает, пренебрегает и тем, что делает нас людьми.
Еда – в конце списка, но, пожалуй, самое важное; если спектаклю вообще суждено случиться, нам нужно кормить афинян. А это самое сложное – по многим причинам: разом все купить нельзя, нужно будет партиями, а главное, надо будет как-то протащить провизию в карьер под взорами стражников. Да, если так подумать, кормить афинян будет самой трудной задачей; и, конечно, когда мы решаем, кто за что возьмется, Гелон настаивает, что будет лучше, если все театральные вопросы он решит с Алекто сам, а я использую свои связи, чтобы организовать харчи.
– Какие связи?
– У тебя же двоюродный брат на рынке работает, нет?
– Так он меня терпеть не может.
– Все равно ведь родня.
Неудивительно, что Гелон хочет пойти к Алекто, но я думал, мы хоть вместе пойдем, со всем разберемся потихоньку, а не порубим наш список дел на куски, будто мы мясники какие-то. Я уже собираюсь так и сказать, но тут он швыряет мне увесистый кошель. Я заглядываю внутрь – да, вижу серебро, но и золота много.
– Тут хватит, чтобы кормить двадцать человек несколько недель, – говорит Гелон. – У нас актеры голодать не будут, и чтобы без дешевого ячменя. Нужна пшеница и пристойный сыр. Ясно?
– Не вопрос, – говорю я, чувствуя, как пояс приятно провисает, когда я привязываю кошель.
Мы договариваемся через пару часов встретиться у входа в карьер, и я отправляюсь в путь.
