Он снова заливается смехом, и мне кажется, я его и в самом деле ударю.
– Чего? – спрашиваю я как ни в чем не бывало.
– Да просто смешно. Война все изменила, и я знаю, что уже удивляться нечему, но Лампон-богатей… Да, признаюсь, такого я не ожидал.
– Ага, – говорю я и вижу, что девушка в углу протирает столы. Понимаю, что она все это слышала.
Я снова на рынке. Не знаю, сколько я провел в кабаке, но несколько чаш пропустил, и в голове такая мутная боль, которая бывает, когда начинаешь пить посреди дня и вдруг останавливаешься. Воздух как будто кислый на вкус, но надо спешить, если я хочу со всем разобраться. В лавке Скирона тихо, дневной приток покупателей схлынул. При виде меня он сначала делает раздраженное лицо, но одергивает себя и машет рукой. Пшеница на месте, поднимается горками над горшками. Зерна того же цвета, что и клонящееся к закату солнце – золотые с красным отливом, и пахнут прекрасно.
– Лучше в Сиракузах не найдешь, – говорит он с гордостью. – Еле добыл, но говорил же, что достану. Ты чего так долго?
– Дела.
Он спрашивает меня, чем я теперь занимаюсь, и мои мысли блуждают, так что я даже не понимаю, что говорю, но, видимо, что-то связное, потому что он кивает и спрашивает, как я думаю доставить зерно на место.
– А есть у тебя тележка или что-то такое?
Есть, но за отдельную плату. Кто бы сомневался.
– За все сорок драхм, – говорит он.
Я тянусь к кошелю и сразу понимаю, что что-то не так. Он все еще на месте, плотно прикреплен к поясу из оленьей кожи, но вообще ни хрена не весит, едва звенит, когда я его поднимаю.
– Напомни, сколько оно там стоит?
– Сорок. Я видел, сколько у тебя было. Должно хватить без проблем.
В кошеле едва набирается восемь. Куда они все, на хрен, делись? Меня обокрали, что ли? Нет, я знаю, что не обокрали. Как же я проебался.
– Э, брат, цена высоковата, – говорю. – Я думал, ты мне поможешь.
– Не высоковата, Лампон. Столько товар стоит. Я тебе так и сказал. У тебя же есть деньги. Я видел.
– Меня ограбили, – говорю. – Город к чертям собачьим катится. Какой-то сопляк из Карфагена. Больше восьми не могу заплатить, брат. Клянусь.
У Скирона чуть ли не пена идет изо рта. Он начинает орать о том, что восемь даже себестоимость не покроет, что он будет в убытке, и что это не по справедливости.
– Хочешь – соглашайся, хочешь – нет.
Я потрясен, когда он выбирает “нет” – теперь моя очередь потеть, потому что Гелон мне голову оторвет на хрен, если я ничего не принесу. Я начинаю лопотать, что мы семья и надо, чтобы он меня выручил. Скирон поднимается духом. Он все еще в убытке, материально это для него не очень, но, с другой стороны, равновесие восстановлено. Я прошу об услуге, и он облизывает губы и кивает, будто мир, который на миг сошел с ума, снова стал разумным.
– За восемь я могу дать только мешок ячменя.
Я спорю, но, если честно, выдыхаю. Ячмень – это еда, а еда – это жизнь. Гелон будет бушевать, но хоть Пахес с друзьями поедят. Скирон теперь, конечно, хрен мне даст тележку, и мне ничего не достается, кроме одного мешка ячменя, и я принимаюсь тащить его по земле, и люди пялятся на меня, потому что я одет как аристос, а делаю то, что положено делать рабу.
– До встречи, брат! – кричит Скирон мне вслед.
Я все тащу свой мешок за пределы рынка и дальше по улицам, и от движения мне в лицо летит пыль, но похрен. Так и продолжаю идти, пока не выхожу на грунтовую дорогу, которая ведет в Лаврион, ползу как черепаха, убивая в хлам свои крокосы, а потом вижу его – Гелон ждет меня у поворота. Но он не один. С ним шестеро детей. Дареса я узнаю сразу.
– Зачем ты это сделал? – спрашивает Гелон, увидев одинокий мешок, мои башмаки и все остальное.
Я рассказываю, что меня ограбили на рынке, какой-то карманник спиздил деньги, и больше я не мог себе позволить. Я готовлюсь к удару, но его нет. Гелон просто покачивает головой, скорее в печали, чем в ярости, и это разочарование больнее, чем если бы он мне врезал. Он показывает на солнце – оно огромное, красное и катится по небу, как тогда, месяцы назад, голова Никия катилась по площади.
– Из-за тебя они сегодня не едят.
– А мы не можем спуститься сейчас?
– Поздно. Крысы уже выбрались, для них будет опасно.
Он показывает на детей. Дарес с друзьями возмущаются, но Гелон уже разворачивается и направляется обратно в город, и дети идут за ним.
Я не иду.
Вместо этого я сажусь на мешок, смотрю, как красное солнце тонет в ямах, и шепотом даю обещание, которое надеюсь сдержать.
Два мешка ячменного зерна
Восемь голов мягкого сыра
Десять мехов с вином
Двенадцать мехов с водой
Четыре горшка оливок
Миски и ложки
