Пахес кивает, и мы еще долго стоим у тачки, передаем друг другу мех. Просто трое мужиков пьют вино в славное утро. Я приобнимаю Пахеса, потираю его голову и с радостью отмечаю, что у меня на пальцах не остается волос.
– Эх, в этом-то вся радость в жизни, да?
– Ага, – говорит он, но видно, что думает о другом.
– Кто был твой друг, Пахес? – спрашиваю я. – Он в Афинах остался или как? Где ты его прячешь?
Пахес прикладывает руки к вискам и, кажется, сжимает, плотно зажмуриваясь – от цвета ящерицы не остается и следа. То, как он сдавливает руками череп, напоминает мне, что бывает, когда разобьешь горшок в мастерской – не думая, пытаешься удержать осколки, хотя знаешь, что дело дрянь.
– Он здесь, – говорит он безжизненным голосом, – в карьере. Я похоронил его в тот день, когда мы познакомились.
Мне вдруг становится паршиво, потому что меня осеняет: я же это знал, просто хотел из него вытянуть. Зачем я это сделал?
Я даже радуюсь, заслышав, как недалеко от нас говорят на повышенных тонах. Рядом с декорациями идет бурное обсуждение, и я направляюсь туда – Пахес идет со мной, и мысленно я вздыхаю с облегчением. Гелон с Нумой спорят, что странно, потому что до этого у них была тишь да гладь. Мандраж, наверное. Я предлагаю обоим вина.
– Чтоб нервы успокоить, – снова говорю я. – Только не так, чтобы слова не выговаривать.
– Лампон, скажи ему, что он с ума сошел, – говорит Нума.
– Да ты подумай, – говорит Гелон. – Никто такого раньше не делал.
– Ничего не понимаю.
Гелон пускается в объяснения. Он хочет, чтобы в “Троянках” сыграл ребенок. Под конец пьесы маленького сына Гектора, Астианакса, убивают – сбрасывают с башни, потому что Агамемнон боится, что тот будет искать мести, когда вырастет. Это все описывает хор, зрители ничего не видят, но Гелон хочет, чтобы мы это прямо сыграли. Реплик нет, так что все, что нужно, – чтобы афинянин, играющий стража, столкнул кого-то из детей с камня, а мы поставим что-нибудь мягкое, чтобы ребенок не пострадал. Гелон считает, что от неожиданности все будут в ужасе и восторге, но я скорее согласен с Нумой.
– Слишком большой риск, – говорю. – Уже поздно вводить новые идеи. Зрители скоро придут, а мы не репетировали. Вдруг что-то пойдет не так?
Гелон едва заметно моргает, и у меня закрадывается мысль: идея совершенно не новая.
– Все просто. Тачка набита зерном, а мы еще положим сверху плащи, и падать точно будет мягко. Лететь ведь все равно недалеко.
– Но дело же не только в этом, – говорит Нума. – В театре и женщин-то нет, не то что детей. Бред какой-то.
– А должны быть, – отвечает Гелон. – В театре должны быть мужчины, женщины и дети. По-моему, так.
Нума качает головой – кажется, он искренне расстроен, он же в Афинах был профи. Театр – вся его жизнь. Конечно, последнее слово за мной и Гелоном, но до этого момента Гелон стремился сделать так, чтобы все работали вместе. Каждый вопрос он обсуждал и обдумывал вместе с актерами, так что я не думаю, что разумно в последний момент навязывать им странную придумку.
Вдруг раздается высокий резкий голос:
– Он прав!
Это Лин. Он уже надел драный плащ Кассандры, стоит, прижав маску к груди. Он выглядит еще взволнованнее обычного, хотя, казалось бы, куда уж дальше, и стреляет глазами по сторонам – они широко открыты, белки видно издалека.
Нума улыбается:
– Спасибо, Лин.
– Я про Гелона. Нума, ты что, не понимаешь? Это же гениально! Зрители не будут знать, чего ожидать. Они услышат, что собираются казнить ребенка, а когда он и правда появится… – Он склоняется поближе. – Мальчик же будет без маски, я правильно понимаю?
– Правильно, – говорит Гелон.
– О, это будет потрясающе. По-моему, надо так сделать. Ни у кого такого нет, а кто знает, может, эту пьесу никогда больше не поставят.
– Не говори так! – восклицает Нума. – Конечно, поставят.
Афиняне перешептываются. Кажется, исход может быть и тот и другой, и я без понятия, какой вероятнее. Гелон поворачивается к актерам:
– Что скажете?
Сначала ничего. Выражения их лиц не разберешь – почти все скрыты за масками, – и жутковато получается, когда они отвечают одновременно, как и положено хору:
– Давайте с ребенком.
Гелон поворачивается к детям:
– А вы что думаете?
Кажется, будто это просто формальность, будто они это уже обсуждали; дети отвечают мгновенно:
– Возьми кого-то из нас!
– А кого?
– Астианакс – младенец, – с готовностью говорит Лин. – Нужно взять самого младшего.
Страбон, который на целую голову ниже своих дружков, выходит вперед, широко улыбаясь – кажется, что его кривые зубы в еще большем беспорядке, чем обычно.
– Я буду в спектакле?
– Да, – говорит Дарес.
– А что я буду делать?
– Падать. Тебе нужно просто упасть, но это очень важно. Сможешь, Страбон?
Он кивает, и дело сделано. Страбону досталась роль Астианакса. Я спрашиваю Гелона, почему он не хочет, чтобы детей Медеи тоже сыграл кто-то из ребят, но он отвечает, что Медея убивает их ножом, а это сложновато сделать убедительно. Нужна кровь или какая-то замена. И к тому же “Троянки” – кульминация представления. Финальный спектакль. Поэтому эффект хочется использовать в последний момент.
