Рев смеха. Я бросаю взгляд на Гелона, и он разбит. Лицо у него бледней известняка, на котором он сидит, кулаки сжаты, но взгляд его так и прикован к сцене, будто он никогда не сможет его отвести. Наконец является Медея. Она в алом одеянии с узелками темной ткани по краям, блестящим, как ягоды. Даже не слышно, что Нума говорит, – так орет толпа. Выход Медеи должен начинаться с затейливого танца, но вместо этого он стоит как вкопанный. А потом он очень медленно оглядывается по сторонам, и его слов почти не слышно, но в крошечных движениях видна какая-то угроза, и от одного взгляда на него у меня чуть привстают волосы, и хочется отойти подальше. Помню, как-то раз я работал у дяди на ферме, посмотрел вниз – а по моей ноге змея ползет. Так вот, когда я смотрю на Нуму, я чувствую примерно то же самое, только чуть послабей. Многие зрители еще смеются, но уже натянуто – больше работы мышц, чем веселья. Наконец-то можно разобрать, что говорит Нума:
– Среди созданий, наделенных жизнью, мы, женщины, страдаем больше всех.
Зрители затыкаются. Нума начинает танцевать – сначала медленно, но он наращивает темп, следуя за ритмом авлоса, и, когда кружится, алые одежды рассекают воздух, будто кровь, хлещущая из раны.
– Мужчины толкуют об опасностях войны. Глупцы, полнейшие глупцы! Я лучше вечность проведу на поле боя, чем вновь рожу ребенка!
Нума прямо-таки рычит эти слова в лицо хористам, и они приседают от страха, но зато с небывалой живостью. Отвечают они вместе – пятнадцать голосов как один.
– Живем, – шепчу я Гелону, но он глух ко всему, кроме спектакля.
Нет, вы не подумайте, хор не становится безупречным с полпинка. Есть ляпы и ошибки, и танец все равно оставляет желать лучшего, но никто не смеется, и видно, что зрители погружаются в спектакль, забывают, где они, – на большее и рассчитывать нельзя. Один человек не забывает, где он, – Лампон. Я нереально напряжен, потому что Пахес еще не вышел. Он следующий, и я не знаю, чего ожидать. К последним репетициям он знал свои слова и был неплохим Ясоном. Но не больше. Диалоги держались на Нуме. Поэтому, когда он ступает на сцену, мои глаза зажмурены до щелочек, и я не столько вижу, сколько слышу, как он честит Медею.
Я открываю глаза – все как надо. Сначала смотрится странновато, потому что Нума заметно выше, но Алекто снова поработала на славу, и костюм идеален. Нет сомнений, Пахес – самоуверенный Ясон, и зеленые глаза выглядывают из прорезей и окидывают Медею презрительным взглядом. Пахес рассказал, что в Афинах он был из аристосов. Его папка – богатей, оплатил сыну корабль до Сиракуз. Так себе покупка, конечно, но я это к тому, что когда-то Пахес раздавал приказы, и сейчас он, должно быть, опирается на этот опыт, потому что он расхаживает по сцене с властным видом, совершенно для меня новым.
Вышагивая, он рассказывает Медее, что да, он бросает ее ради женщины вполовину моложе, но она должна быть благодарна. Он ведь это все ради нее и детей делает. Медея, мягко говоря, не согласна. Она порывается было на него наброситься, но в последний момент останавливается и разворачивается, задев его алой волной одеяния, и они просто рычат друг на друга, то один, то вторая. Авлос затихает до тихого гудения, чтобы зрителям было слышно каждое слово, и они беспощадны. Крутой агон, может быть, лучший из всех, что я видел, и я не знаю, что и думать. Сначала я за Ясона, а через мгновение – за Медею, и все качается то в одну сторону, то в другую, как было в битве на Большой бухте, но Медея больше хочет победить. Она готова пойти на все, и в конце концов со сцены уходит Ясон, бормоча, что все бабы – суки, или что-то в том же духе, а Медея остается петь песнь отмщения, пока хор трясется от страха.
А потом идут трупы. Сначала новая жена Ясона, потом ее отец, царь Креон. Все происходит не на сцене, но афинянин, играющий гонца, шикарно описывает их мучительную гибель, и Нума, конечно, тоже прекрасен, аж взвизгивает от восторга на каждой чудовищной подробности. Наконец приходит черед детям откидывать копыта, и я не знаю, как Нуме это удается, но, когда Медея выходит на дело, ее жалко не меньше, чем детей.
