Дальше все быстро. Ясон рыдает, обнаружив тела своих детей. У нас нет крана, чтобы поднять колесницу с крылатыми драконами, в которой сбегает Медея, поэтому все описывает хор. Они пляшут вокруг льющего слезы Ясона, показывают на солнце и воют, что Медея уходит, возносится к своему деду, богу солнца, и может, боги могут простить и это, хотя как такое может быть? Как по заказу, именно в этот момент парочка грачей пролетает через карьер и поднимается вверх, темные силуэты скользят прямо к солнцу – и все. Музыка замолкает. Спектакль окончен. Зрители безмолвны. В глазах тех, кто сидит ближе всего ко мне, я не вижу ничего, кроме ужаса. Это лучше, чем я рассчитывал, и я чувствую, как мышцы расслабляются. Даже не осознавал, как я напряжен. Как напуган. Гелона нет рядом, и я слышу, как по сцене кто-то ходит, но я так оцепенел, что мне все равно. И вдруг он появляется снова, запрыгнув на камень еще побольше прежнего. У него на лице выражение странной невинности; будто ему в глазницы вставили глаза ребенка, и он все видит в первый раз.
– Вы больше не в Коринфе! – кричит он. – Вы у стен разграбленной Трои. Гектор мертв. Мертв Ахиллес. Греки победили. Не смейте отворачиваться!
Декорации утопающего в зелени коринфского дворца исчезают; на смену им приходят белые стены с потеками крови и бойницы в трещинах. Даже я весь выдохся. Не представляю, как Нума и все остальные смогут сразу начать второй спектакль. Но они начинают.
Они выжаты. Это видно по тому, как они выходят на сцену, едва передвигая ноги, будто ступают по грязи, а не сухому карьерному камню. Струящиеся одеяния коринфянок сменились драными хитонами, изрезанными так, чтобы было видно костлявые ноги афинян, кандалы на щиколотках и бледные дуги ребер. Идеально, серьезно. Все, что в их облике поломано и покорежено, подходит этой пьесе. Нет сомнений, они – троянки, у которых ничего не осталось, и теперь они бродят по развалинам родного города, ожидая, когда корабль заберет их в Грецию.
Сюжета нет. А если есть, я его не объясню. Спектакль больше похож на сон, который смотришь глазами незнакомца. Все в какой-то мутной дымке, еще и из-за того, что в карьере поднялся ветер и наполнил его пылью, так что иногда актеров даже не видно, только слышно пение, звон цепей и жуткую музыку Алкея. Если бы я не знал, что Гекуба – это Нума, я бы не поверил. От горделивой царевны не осталось ни следа – только согбенная фигура, которая, не отрывая взгляда от аудитории, тихо, нараспев говорит о том, что все, что она любила, умерло или вскоре будет отнято. А тогда, когда любовь утечет, когда все, к чему она привязана, сгорит и рассеется, как дым по ветру, останется ли хоть что-то от нее самой?
Мы поздно начали. Вечер стремительно приближается. Повезло, что спектакль короткий, а то пришлось бы им скоро петь в темноте. А пока сцена мерцает, как тлеющие угли. Сейчас перед нами только хор и Гекуба, они поют друг другу, пошатываясь на трясущихся ногах, и видно, как все устали, – но вдруг настрой меняется, и из-за сцены раздается пронзительный вопль.
– Прекрасная Кассандра! – поет хор.
– О бедная моя дочь, умная моя дочь. Разум ее растерзали страдания, и она стала ребенком.
Лин выбегает на сцену, спотыкается и падает. Кое-кто из зрителей смеется. Он не встает; так и лежит на животе, уткнувшись лицом в землю, и скребется, будто зверь, роющий укрытие. Оказавшись на ногах, он поднимает руки – из-под треснувших ногтей течет кровь, уж не знаю, настоящая или нет, – и начинает танцевать. После медлительных движений хора и Гекубы пляска Лина поражает живостью, и вскоре я уже смотрю на Кассандру. Конечно, ее пророчество мрачное, но в нем есть проблески надежды, которых я не замечал на репетициях. Ее мать думает, она свихнулась. И хор так думает, и оно, наверное, правда так, но за этим помешательством стоит мысль – даже если они в полной жопе, это не значит, что у них ничего не осталось. У того, кто помнит, всегда что-то остается. И они с Гекубой спорят, и кажется, это агон безумия и разума, но все не так просто. Друг с другом борются отчаяние и смысл, и вопрос такой: если смысл может существовать отдельно от разума, может, и в фанатичном сумасшествии есть мудрость? Прежде чем мы получаем ответ, приходят греческие стражи и забирают ее на корабль, идущий в Аргос. На ложе Агамемнона. Кассандру утаскивают со сцены, и позвякивание ее цепей отражается эхом, отзвуки вторят ему со всех сторон. На этом спектакле зрителей стало вдвое больше, но не за счет сиракузян. Их столько же. За счет афинян: пленников, которых мы не взяли в постановку. Их стайка выдвигается вперед, стараясь держаться подальше от сиракузян и поближе к сцене. Я думал, этим мужикам уже на все плевать. Что они достигли точки, в которой больше нет желаний. Но они неотрывно глядят на сцену, и по их изможденным лицам видно, что спектакль их заворожил.
