Пахес заставляет меня поесть. Он откладывал часть хлеба от каждого пайка, который мы давали на репетициях, и теперь достает кусок из своей заначки под камнем. Хлеб черствый, а зубы у меня шатаются, поэтому приходится размачивать в вине, прежде чем жевать. Я не знаю, что сказать об этих новостях, не знаю, что и думать. Алкея я совсем не знал. А про Лина думал, что он чудик. Они спасли мне жизнь ценой своих. А я бы так сделал? Нет, конечно. Я ввязался в драку из-за Гелона. Может, Пахесу бы попробовал помочь – но в любом другом случае смылся бы. Ума не приложу, зачем они рискнули жизнью ради кого-то вроде меня, и я говорю себе, что Алкей хотя бы не понимал, во что ввязывается. Думал, то, что он сиракузянин, его защитит. Но почему-то я понимаю, что дело не в этом. Почему, не скажу, но я так чувствую, и мысль о том, что кто-то может так поступить, тревожит меня больше, чем утешает.
Пахес помогает мне подняться, и мы направляемся к выходу в карьер. Ночь начинает отступать – небо уже не черное, а цвета синяка, – и земля кишит крысами. Кожа крокосов толстая, защищает прилично, но их столько, что все равно чувствую, как их хвосты задевают мои щиколотки, подобно перьям. Пахес видит лучше меня или просто знает карьер так хорошо, что ориентируется по наитию, и часто говорит мне: “Осторожно”, когда я вижу только другой оттенок тьмы. Теперь меня по-настоящему трясет, и Пахес говорит остановиться. Он снимает с себя что-то и отдает мне. Это наряд Елены и что-то еще струящееся; я кутаюсь в складки ткани, и дрожь отступает. Мы идем дальше, и утро шепотом намекает на скорое прибытие. Темно-синие облака начинают тлеть оранжевым; за писком крыс тут и там раздается пение птиц. Света будто больше с каждым шагом, и Пахесу уже не надо держать меня под руку, но он все равно держит. Впереди тачка, а в ней кто-то или что-то лежит.
– Гелон?
То, что лежит в тачке, шевелится, но ответа нет. Я принимаюсь было бежать, но это для меня пока перебор, и меня пошатывает, и ноги подкашиваются, и я наступаю на крыс. Они жутко визжат, и я чувствую, как в крокосы впиваются их зубки, и, если я упаду, будет беда, но Пахес снова меня спасает: не дает упасть и одновременно пинками отшвыривает крыс. Да, в тачке Гелон. Выглядит он совсем херово. Кожа как небо над нами: фиолетово-синяя, с огненно-красными вспышками ран, еще не успевших покрыться коркой. У него разбита губа, и он морщится, когда дышит, – наверное, пара ребер сломана.
– Мужик, ты живой?
На меня смотрит только один глаз. Правый так опух, что не открывается, а левый – пронзительно-синий шар.
– Дарес?
– Он в порядке. Все дети в порядке.
Глаз быстро моргает – из него стекает вода, попадая в открытые раны, – и Гелон что-то шепчет, кажется, благодарственную молитву.
– А остальные?
Я повторяю то, что сказал Пахес, и его лицо морщится, стягивается. От напряжения те раны, что успели зарубцеваться, открываются, как алые глаза, и сочатся кровью, которая смешивается со слезами. Он просит дать ему руку, и я протягиваю, но он не отвечает на жест – его правая рука безжизненно свисает вдоль тела.
– Мужик, она, кажись, сломана.
Гелон кивает и подает мне левую руку, и я помогаю ему встать на ноги и спуститься на землю. Мы с Пахесом поддерживаем его с обеих сторон. Я хочу отсюда уйти, но Гелон требует, чтобы мы вернулись на место спектакля. Он хочет убедиться, что мы никого не пропустили, так что мы ковыляем от края к сердцу карьера. Троянский задник так и стоит. Тела хористов разбросаны по земле. Многие в масках, а у тех, кто без масок, разбиты головы. Вообще без понятия кто из них кто, но Пахес показывает и на трупы в масках, и на тех, у кого от черепа остались осколки, и, плача, говорит: “Это Лахес”, или “А вот Менон”. Гелон тоже плачет. А я – нет. Я просто пустой, разбитый, хочу домой.
Гелон проверяет пульс у каждого, не соглашается уходить, пока не убеждается, что в живых никого не осталось.
– Лин, – говорит Пахес, вставая на колени у искореженного тела, которое мы заметили не сразу.
Из темных кудрей торчит кость, как бледный рог, и маска Кассандры осталась на нем, хотя дерево и треснуло. Она, видимо, и защитила лицо, потому что, сняв ее, я вижу, что оно почти не пострадало, и его оленьи глаза, широко раскрытые, все еще прекрасны. Алкей лежит неподалеку. Седые волосы слиплись от крови, лицо – влажно блестящее месиво. Как будто ему больше досталось за то, что он сиракузянин.
– У Алкея есть родня?
– Нет, – говорит Гелон. – Он жил один. Но у него есть собака.
– А-а…
Гелон наклоняется что-то подобрать. Это авлос Алкея, покоцанный, но целый.
– Можно мне?
